Я ошарашена словами Эммы.

– Прости?

– Ты не только все забыла, – продолжает она, – ты еще и выдумываешь. Ты сказала, что твоя бабушка умерла, но она жива, живее некуда!

– Ты… Ты уверена? – спрашиваю я, чувствуя, как глаза наполняются слезами.

– Так же уверена, как в том, что вижу тебя сейчас. Ты обедала с ней два месяца назад. Водила ее в ресторан.

Я прижимаю руку ко рту, чтобы заглушить рвущийся из горла крик.

– Это… Этого не может быть…

– Эй, Максин, что с тобой? Ты так побледнела. Присядь-ка на минутку. Ты действительно думала, что Муна умерла? – продолжает она, усадив меня на один из стульев в студии.

Я отчетливо помню день ее похорон, но, разумеется, не могу сказать этого Эмме. Так что да, я уверена, что она умерла в моей настоящей жизни. Но в этой… Моя бабушка, которую я убила в автокатастрофе, оказывается, здесь жива?

Я машинально провожу рукой по шраму и резко ее отдергиваю. Странно, вчера я даже не задумалась, обнаружив, что его больше нет. Множество причин могли бы объяснить его отсутствие, начиная с самой простой – пластической хирургии. Слишком многое придется осмыслить. Мне даже в голову не пришло, что у меня, возможно, никогда не было шрама, потому что я не попадала в аварию. И Муна в тот вечер не умерла.

А ведь я должна была сложить два и два. Я не стала преподавателем, я не встретила Самию и Одри. Значит, я не поехала с Муной смотреть Одри на сцене. Муна жива.