В тот день над Вальбоной не было ни одной тучи. Я лежал в траве как мертвый еще несколько часов, перед полуднем отполз на край леса. Я смотрел на развалины, на балки, клонящиеся к земле. Вечером пришел благодатный холод. Несмотря на это, меня мучала жажда. Ночью я слизывал капли росы со стеблей травы и жевал щавель. Я чувствовал постоянное жжение кожи и ждал только одного: когда же я немного остыну.

Перед наступлением утра, когда еще не рассвело, я пополз между камнями на пожарище. Нежный пепел кружился вокруг моей головы, от барной стойки осталось только бетонное основание. На нем лежал расплавившийся стакан, своим видом напоминая изогнутый крест, только Христа на нем не хватало. Стекло было холодным, как и железная дверь внизу под лестницей. Последним, кто ее открывал, был я.

Я спустился вниз, бродил по пеплу, как по сугробам, все мое тело зудело. В подвале было светло, потому что сгорели потолок и крыша. Стены оказались сожженными добела, пол – засыпанным строительным мусором и остатками шифера. Дверь морга, слава богу, держалась; другие, ведущие в большое помещение, оказались вывернутыми.

Я вошел внутрь. От кушетки у противоположной стороны остались лишь стальные части сине-фиолетового цвета. На месте операционного стола в центре торчал из развалин железный скелет лампы. Исчезли все инструменты – наверное, во время пожара они упали на пол. Больше всего меня занимало, где хирургическая переноска, – я смотрел вокруг. В обломках я шарил ногами – у меня не было сил нагибаться. Потом я вернулся к дверям, на голову мне посыпалась сажа. Я шел медленно, расставив ноги; к моему удивлению, железного цилиндра нигде не было. Я побрел назад, не в состоянии вспомнить, где именно я его оставил. Лихорадочно размышляя, я посмотрел назад – туда, где стояла кушетка. Сделав три шага, я наклонился, чувствуя, как у меня на спине лопаются пузыри. Я запустил руки по локоть в пепел, ощущая, что камни еще теплые. Пальцами я последовательно разгребал слои пепла. С третьей попытки мизинец левой руки наткнулся на гладкую поверхность. Наконец-то! Я поймал рыбку! Она была не золотая, не серебряная, вместо сказочного яйца внутри нее находилась регистрационная книга. На следующий день я перешел границу Черногории.

Нашли меня на четвертый день после пожара в Вальбоне. Я лежал без сознания в Вусанье у водопада, совсем близко от места, где река падает в ад.

* * *

Дни в больнице Белграда тянулись бесконечно. Единственным, кто навещал меня все это время, был мой школьный друг Владимир Абрамович. Остальные забыли обо мне или их уже не было в живых. Он сидел у моей кровати, пролистывая «Книгу гостей», вернее то, что от нее осталось. Его адвокатская контора уже подала жалобу на Хасана Тахири, премьера Косово, в Гаагский трибунал. Предметом жалобы является так называемый Organ Traffiking. Спустя некоторое время заседание суда действительно произошло, хотя и большинство свидетелей в процессе следствия не появились на суде из страха. На сцене восседали пятеро судей в черных мантиях. Зато в зале людей набилось, как мух: в первом ряду сидел я с Юсуфом, который нашел меня у водопада. Справа от меня – Яна, ее рыжие волосы были уже не такие яркие. С другой стороны аудитории держались за руки руководитель PIT Павел Котрба и его старо-новая любовница из WHS Радана.

Со скамьи обвиняемых слегка улыбался Хасан Тахири. Его караулила вооруженная охрана.

– Встаньте! – призывал всех председатель суда важным голосом. – Выслушайте вердикт Гаагского международного судебного трибунала по военным преступлениям!

Все поднялись, зал был полон ожидания. Фотоаппараты щелкали, все смотрели в одном направлении, и Яна в первом ряду была напряжена, как струна.

– На основе масштабного расследования… – казенный голос охладил ее ожидания, хотя у нее и не было никаких иллюзий, слишком много пережила она в последние годы, – после тщательного изучения документов и внимательного рассмотрения всех обстоятельств обвинение считается недоказанным. Господин Хасан Тахири вердиктом международного трибунала оправдан по всем пунктам!

Зал зашумел, судья продолжил читать пространные объяснения, но Яна уже ничего не хотела слышать. Она ушла – наперекор всем этим отглаженным речам. Зал суда вместе с ней покинул и Зоран Войич, глаза которого были скрыты темными очками после обширной пластической операции.

* * *

С Петером Шмидтом я в последний раз встретился в ноябре этого года в Мюнхене. Я стоял посреди одинокой дорожки в Визенпарке, с веток падали желтые листья. Четырнадцать дней назад он ответил мне на приглашение к встрече, которое я послал на его e-mail. В нем значилось:

«Уважаемый господин доктор Шмидт, во время туристической поездки в Албанию я нашел на пепелище недалеко от поселка Тет полный список Ваших пациентов. Ваш электронный адрес был приведен в примечании у имени Владимира Войича. С приветом, Захариас Рах.

P. S. Для идентификации возьмите с собой Ваш паспорт».

Мы смотрим друг на друга через годы. Доктор Шмидт, кажется, не узнаёт меня. Он оглядывается по сторонам – парк пуст. Потом вытаскивает кошелек, но я твердо отказываюсь от гонорара: деньги мне не нужны. А одному из нас через несколько мгновений они уже больше никогда не пригодятся. Он листает книгу, удивленно качая головой.

– Бога ради, скажите, как вы это нашли?

Вот он дошел уже до последней страницы.

– А ничего искать было не нужно. – Я элегантно беру книгу из его рук. – Ведь вы сами послали меня туда!

Он ошеломленно смотрит на меня, но камень пока не упал с его сердца.

– Ваш паспорт! – Я напоминаю ему о требовании из письма.

Он непонимающе смотрит на меня, потом ударяет рукой по лбу.

– Простите! – Он подает мне албанский паспорт, в нем его настоящее имя – Арон Ходжа.

Я киваю, но прошу его немецкий паспорт. Он начинает нервничать, ищет его по карманам, все время глядя мне при этом в глаза.

– Вы господин Войич? – произносит он по-сербски, протягивая при этом немецкий документ. В паспорте имя, которое мне и нужно, – Петер Шмидт.

Я смотрю на него и благодарю на моем родном языке.

* * *

На следующий день дела зовут меня в Швейцарию; кажется, все удается, только долгие переезды не идут мне на пользу. Доктор Пауль Фишер, шеф гуманитарной организации Help Victim of the War, ждет меня. Собственно, не меня, а Петера Шмидта или Арона Ходжу из Косовских Митровиц. Только вот он не придет, уже никогда. Его немецкий паспорт у меня, и мне этого достаточно. По адресу Визенштрассе, 654, Берн мы осуществляем справедливый обмен: он дает мне адрес, который я ищу, а я, за его гуманитарную миссию, избавляю его от всех забот.

Доктор Пауль Фишер, инженер Арон Ходжа, кто еще остается? Перелет через океан был тяжелым для меня – мне снова свело кожу на всем теле, темя под париком жжет, как будто кто-то мне голову полил керосином. Хоть бы все уже кончилось! У меня лучший отель, где я смогу собраться. Он называется абсолютно точно: At the Three Pistols («У трех пистолетов»). Свой собственный, с глушителем, я должен буду купить на черном рынке. Здесь, в Америке, это не проблема. Денег у меня достаточно – перед отъездом я продал нашу семейную виллу в виноградниках.

Через четыре дня после приезда в Клейтон я арендовал старый «кадиллак» – у меня слабость к этой марке. И вот я уже еду по главной дороге в респектабельный квартал на окраине города, на глазах моих – черные очки. От декабрьского холода мне делается легче. К тому же я рад, что в машине нет кондиционера, – со времени пожара в Вальбоне я страдаю от бронхита. Я поворачиваю на Альдер-стрит, здесь прекрасная широкая дорога с гладким асфальтом. Дома́ (вернее, резиденции) разноцветные, во всех окнах цветы. Украшенный лучше всех других дом стоит на углу, его номер одиннадцать. Я останавливаюсь именно здесь, выхожу из «кадиллака».

Глядя на небо, я твердо верю, что сын Владимир и моя жена Йованка сверху смотрят на меня. Я делаю это для них, а также для тех, кто верит, что свобода – это потребность, завоеванная в бою. Такое ничто и при этом все: ты можешь идти, куда хочешь, а можешь и нажать на спусковой крючок.

Зоран стоял на улице, которая была украшена к празднику; звучала возвышенная медленная музыка, так хорошо подходившая к завершению долгого и тяжкого пути. К дверям он приблизился, не чувствуя боли, совсем как в молодости, не ощущая обожженную кожу на третьей части тела. Музыка звучала все громче. Зоран задумался, откуда он ее знает. Он расстегнул пиджак, вытер вспотевшие руки и нажал на кнопку звонка.

Двери вскоре открылись. В них стоял не кто иной, как генерал Ричард Джонс, одетый в халат. Волосы его были почти белыми, грудь и руки покрывали розовые пятна.

– Что желаете? – его голос звучал решительно, по-военному.

– Я только хотел увидеть вас. – Я снял черные очки.

– Боюсь, я вас не понимаю. – Генерал недоуменно покачал головой.

– Я проделал ради вас долгий путь, господин Срдич! – Зоран доверительно наклонился к нему. – Что? Вы не знаете, кто я?

– Вы так говорите, будто мы были родственниками. – У генерала начал трястись подбородок.

Музыка раздавалась рядом со всеми этими великолепными домами и яркими цветами. Джонс стоял по стойке смирно, как на параде. Зоран вытащил пистолет и направил его прямо в сердце генералу. Только теперь он узнал все эти скрипки, бубны и кларнеты. «Только к тебе, Боже мой», – как он мог забыть об этом?

– Мы, конечно, не родственники, господин генерал, хотя вы и носите в груди сердце моего сына. – Он медленно говорил по-сербски, чтобы его земляк понял каждое слово.

Джонс развел руки, будто бы желая еще что-то сказать, но не выдавил из себя ни звука.

– Когда-то мы были братьями в одной стране. – Зоран поднял пистолет, он уже целился в лоб генерала, а не в сердце. – Но это было давно!

Музыка открывала ему ворота на небо.

«Только к тебе, Боже мой, только к тебе ближе».

Ни секунды не колеблясь, он нажал на курок – сначала один, потом второй раз.