Я еду в Косово за Владимиром, сегодня 10 августа 2008 года – уже больше недели я не могу ему дозвониться. Арон Ходжа уговорил его провести вместе с ним на плотине Газиводе заключительную экспертизу, после чего следить за ней будут только албанские специалисты. Ходжа жаловался сыну, что он не может получить в Сербии консультацию, ему не к кому обратиться. Это правда, что после смерти Йованки я не отвечаю на его телефонные звонки. Прошло более девяти лет, но, несмотря на это, его отвратительное соболезнование все еще стоит у меня перед глазами.

Я отговаривал сына от поездки в Митровицу. Но у меня не получилось убедить его. Еще месяц назад он убеждал меня, что хорошо подготовлен к консультациям. Меня удивило, что с ним в машине собирался ехать и наш кадровик Бранко Костич. Они оба должны были также встретиться с доктором Фишером из швейцарского фонда Help Victim of the War, так что, по его словам, волноваться мне было не о чем. Эти слова он постоянно повторял, хотя ситуация там и после отделения провинции Косово оставалась неутешительной. Протекторат американцев охраняет узкую группу албанских лидеров, которые держат под контролем новую республику. Не знаю почему, но мне кажется, что к этим лидерам относится и Арон или он максимально к ним приближен.

Впервые за все эти годы я звоню Арону Ходже – ничего другого мне не остается: я хочу знать, что происходит с Владимиром. Но бывший коллега не отвечает на мои звонки. Когда и на следующий день я не смог с ним созвониться, я решил для успокоения собственной души поехать в Косовскую Митровицу. В машине у меня лишь несколько личных вещей; несмотря на это, полиция Косово обыскивает меня на пограничном переходе с ног до головы. После личного обыска мне запретили въезд в новую Республику Косово, поскольку я серб, а этого более чем достаточно. Я препираюсь с самим начальником пограничной службы. У него на носу круглые очки, и видом своим он напоминает мне кобру, да и ядовит он, как змея! Когда я говорю ему, что еду в качестве инженера на плотину Газиводе, это ничего не дает. Хочет видеть официальное подтверждение, которое никогда раньше не требовалось. Я отрицательно качаю головой, и он сразу же с видом настоящей очковой змеи произносит: «Въезд в Республику Косово вам строго воспрещен!» Мне приходит в голову единственная спасительная мысль:

– Я еду в Митровицу по приглашению самого Арона Ходжи!

Я импровизирую, потому что мне ничего иного не остается, – мне нужно попасть к сыну во что бы то ни стало.

– Вы можете это проверить!

Моя выдумка производит на очкарика ошеломляющее впечатление.

– Вы личный друг инженера Ходжи?

Он уже не столь свысока смотрит на меня. Я киваю, хмурюсь, насколько это возможно, надеясь, что мой бывший друг от меня не откажется. Достаточно одного телефонного звонка, и путь свободен.

– Все в порядке!

Начальник пограничной службы протягивает мне мой сербский паспорт, не сводя с меня глаз.

– Можете ехать!

Металлические ворота передо мной медленно раздвигаются. За ними идут другие заборы по обеим сторонам границы. Дорога направо ведет прямо к сторожевой башне, из будки которой над лесом торчит ствол пулемета.

Дорога до Митровицы разбита, на заросших сорняком полях рядом с полуразрушенными деревнями я вижу повсюду желтые полоски, на которых черным написано «МИНЫ», «МИНЫ».

По дороге мне попадаются лишь несколько старых гражданских машин, в основном едут военные транспортеры и джипы с обозначением US Army. Один из них долгое время едет за мной. Стоит мне поехать быстрее, то же делает и водитель зеленого «хаммера». За его рулем сидит чернокожий солдат, он все время улыбается своему напарнику. Наверное, они говорят о службе, которая здесь, в горах, наверняка более приятна, чем где-то в Афганистане. Янки мне не страшны, потому что я думаю о Владимире: он так и не берет трубку. Я снова набираю его номер, сигнал несется по воздуху через горы – раз, два, а потом я уже не считаю. Может быть, он потерял свой мобильник где-то на плотине, может быть, телефон упал с высоты и теперь звонит себе безответно внизу на скалах.

– Почему, черт побери, ты не позвонишь откуда-нибудь?

Я упрекаю сына издалека, но при этом разговариваю сам с собой и в конце концов отбрасываю телефон на сиденье. Американский патруль провожает меня до окраины Митровицы, где теряется в боковых улочках. Я в полном одиночестве приближаюсь к мосту через Ибар, вокруг виднеются многоэтажки с выбитыми окнами. В их стенах полно дыр от пуль, как в эмментальском сыре. Дыры от управляемых снарядов и минометов наскоро заделаны красными кирпичами. На сероватых бетонных панелях остались только старые шрамы и подпалины.

Я ехал по уничтоженным улицам города, думая о Йованке. Пророчество ее картин сбылось почти полностью – как здесь, в Митровице, так и у нас дома в Белграде. Только одна деталь с полотна «Над Ибаром» все не выходила у меня из головы. На картине была изображена пустая коляска Владимира. На вопрос «Почему?» моя дорогая жена никогда ничего не могла ответить о своих видениях, я не смог бы ответить. Возможно, из-за моих советов. Мне стыдно за них, за эти давно произнесенные предложения о психиатрах и лечебницах. Сегодня-то я уже знаю, что они ничем не помогли бы Йованке. Мне надо было больше к ней прислушиваться. Это угнетает меня с годами все сильнее, да только после драки кулаками не машут. Лишь здесь, у моста, до меня доходит, что моя жена видела жизнь куда дальше, чем я.

У заграждения перед Ибаром меня останавливает поручик албанской армии.

– Ваше имя? – это единственное, о чем он меня спрашивает.

– Зоран Войич, – громко произношу я собственное имя, протягивая ему паспорт. К моему удивлению, он жестом показывает, что паспорт не нужен.

– Откройте ворота! – командует он стражнику, щелкает каблуками и отдает честь.

Я медленно переезжаю через реку, глядя на воду, которая неслышно движется подо мной. Я думаю о своей мертвой художнице и о коляске сына Владимира, которой нет на этом мосту.

У виллы Арона Ходжи стоит белый «мерседес» со швейцарскими знаками. Это наверняка машина доктора Пауля Фишера. На звонке перед входом уже давно не написано мое имя – кто-то закрасил его черным фломастером. Но и на звонке моего бывшего друга нет его имени. Вместо надписи «Инженер Арон Ходжа» там стоит «Инженер Петер Шмидт, архитектор». У меня чувство, будто мой давний коллега сменил имя. Я жму на звонок, надеясь, что скоро все разъяснится. Звук разносится по всему дому. Я только теперь замечаю, что у окон больше нет цветов, как это было прежде, а на некоторых окнах нет и занавесок. Но тут за дверями слышатся какие-то шаги. Вместо Элисы мне открывает какой-то мужчина в белом халате.

– Добрый день. – Я хочу представиться, но он меня опережает.

– Господин Войич? – спрашивает он меня по-сербски. – Меня зовут Арнольд Браун!

– Да, – быстро подтверждаю я. – Как мне найти господина Ходжу?

– Herr Schmidt, – произносит он на чистом немецком языке, но сразу замечает ошибку. – Я хотел сказать, господин Ходжа сейчас не в городе, он вернется завтра вечером.

– Где я могу найти моего сына? – спрашиваю я без обиняков. – Он приехал сюда делать экспертизу на плотине Газиводе с господином Ходжой, то есть я имею в виду с господином Шмидтом.

– Я об этом ничего не знаю, – чопорно качает он головой. – Вы должны подождать господина Шмидта: когда он вернется, наверняка расскажет вам больше.

– Auf Wiedersehen, – говорю я разочарованно и поворачиваюсь к своей машине.

– Подождите, пожалуйста. – Человек держит в руке ключ. – Вы должны поселиться в вилле, на верхнем этаже.

В квартире, где мы с Йованкой и Владимиром провели лучшие годы нашей жизни, все по-старому. Только всюду ощущается странный запах химикатов. Наверное, какая-то швейцарская дезинфекция. Темнеет. Я пытаюсь уснуть на постели, где рядом со мной когда-то лежала Йованка. Но сон не идет. Я снова пытаюсь звонить Владимиру, но телефон его глух – наверное, села батарейка. Я решил, что утром, как только встану, поеду на плотину – выяснить, что там произошло. Мне снятся ужасные сны. Я просыпаюсь около двух часов ночи весь мокрый от пота, открываю окно, чтобы подышать свежим воздухом. К моему удивлению, в проеме окна виднеется тонкая, едва различимая решетка. Я вообще не могу вспомнить, была ли она на окне во время моей командировки или я ошибаюсь. Минутой позже меня вырвало в туалете. Утром перед домом меня ждет неприятный сюрприз: я не могу завести машину. От этого я нервничаю: мне кажется, что у меня ничего не получается. Я беру такси и еду с албанским шофером, говорящим по-сербски, на плотину. Стоит невыносимая жара, я весь мокрый, и при этом руки мои дрожат.

На подъездной дороге нас останавливает военный патруль.

– Мы едем к инженеру Ходже! – Я перехожу прямо к делу, водитель переводит мои слова.

– Господин Ходжа здесь уже давно не работает, – говорит по-албански начальник патруля. – Я не могу пустить вас на плотину.

Я спрашиваю о Владимире, но поручик крутит головой:

– Я это имя никогда не слышал!

Я почти онемел от удивления – теперь и представить невозможно, что же случилось. Водитель пытается меня отвлечь, но напрасно. Я должен найти Арона во что бы то ни стало. Мне неодолимо хочется дать ему в морду, но вместе с тем я не хочу сделать что-то во вред моему сыну.

Ближе к вечеру я иду рядом с мостом над Ибаром, разглядываю его. Перед моими глазами так и стоит пустая детская коляска. Но я уже ни о чем не могу спросить у своей жены. Над горами начинает смеркаться. Я напоследок прохожу по его бетонной конструкции, потом возвращаюсь назад, к вилле Арона. Мне интересно, как он объяснит все это. Я возвращаюсь по изуродованной обстрелами улице. Меня провожают два бродячих пса, ищущих свой шанс, так же как и я. Я глажу каждого и отдаю им свой завтрак, который съесть не смог. У меня болит живот – может быть, у меня от всего пережитого открылась язва желудка. Албанские подростки смотрят на меня как на привидение. Кто еще стал бы здесь кормить собак.

– Господин Войич! – Я слышу знакомый женский голос и оборачиваюсь. – Зоран!

На тротуаре всего в паре метров от меня стоит Элиса, жена Арона. Она в фартуке, ее прекрасные черные волосы коротко острижены. Похоже, она вышла из разбитого дома у дороги.

– Добрый день, Элиса. – Я смотрю на дом-развалюху со следами обстрелов.

– Добрый день, Зоран! – Она подает мне руку, рукопожатие ее крепко.

– Вы здесь. – Я киваю в сторону дома.

– Да. – Она нервно трогает волосы. – Я живу здесь, у родителей. Я сербка, Арону это не нравилось.

Я вновь делаю движение головой, чувствуя неловкость.

– Ваша жена, Йованка… – Она на мгновение замолкает. – Мы дружили.

– Знаю, – коротко отвечаю я – ничего больше мне не приходит в голову.

– Простите, что я не приехала на похороны. – Она смотрит мне прямо в глаза. – Он мне запретил, но теперь мы в разводе.

Я смотрю на ее заостренное лицо, на ее натруженные руки. Еще несколько лет назад это была красивая женщина со жгучими глазами, сейчас почти погасшими.

– Что вы здесь делаете? – спрашивает она меня, наверняка понимая, что в этот полуразрушенный город я приехал не на экскурсионный тур.

– Арон пригласил моего сына на экспертизу плотины, – пытаюсь я объяснить все как можно более понятно. – Но я не могу его найти: уже четырнадцать дней он не берет трубку!

Мои слова производят неожиданное действие.

Мы стоим друг против друга, она пристально смотрит на меня.

– Уезжайте отсюда! – она сжимает руки на груди. – Уезжайте, пока не поздно!

– Но я должен найти сына! Вы что, не слышали, что я вам сказал?

– Арон сейчас добывает пациентов для доктора Фишера, – голос ее дрожит. – Для его фонда!

– Элиса, я вообще не понимаю, о чем идет речь, какие пациенты? – Я пытаюсь найти логику в ее словах.

– Людей с особой группой крови NGX. – Она на миг закрывает лицо руками. – Это торговец, он увозит людей на юг, в Албанию!

– Господи, что это такое вы тут мне говорите? – Я пытаюсь собрать мысли в голове. – Что общего с этим имеет мой…

Она перебивает меня:

– Я говорю, чтобы вы немедленно собрались и уехали назад в Белград! Немедленно!

– Но, господи, почему? – Я настойчиво хватаю ее за плечи, эта женщина должна меня понять. – Ведь у меня здесь сын!

Она выворачивается из моих рук, как дикая кошка, и отбегает к своей развалюхе у дороги.

– Поздно! – кричит она мне, по ее лицу катятся слезы. Потом она исчезает в темном входе полуразрушенного дома.

К дому Арона я бегу, не останавливаясь ни на миг. Я прямо сейчас потребую объяснения от этого урода! Запыхавшись, я нажимаю на звонок с именем Петера Шмидта, но за дверями тишина.

Уже стемнело, и я пытаюсь завести свою машину. Мне хочется уехать отсюда и поселиться в другом месте. Мотор тяжело прокручивается, но не заводится. У аккумулятора, как и у меня, силы на исходе. Все мои усилия напрасны. Утром я должен буду где-то в городе найти автосервис. Главное, я должен немедленно поговорить прямо с Ароном, а не с какой-то шестеркой из Швейцарии или откуда-то там. Против собственной воли я возвращаюсь назад, в свою комнату, в ней все еще стоит запах этой отвратительной дезинфекции. Я звоню Владимиру, автоматический голос сообщает, что телефон отключен. Взволнованный, я набираю номер Арона – после двух гудков звонок сбрасывают.

Я хожу по комнате, как лев в клетке, думая о словах Элисы. Все эти торговые дела Арона, NGX, пациенты… Все это кажется мне слишком невероятным. Я прихожу к выводу, что бедная женщина после развода с самым богатым человеком в городе тронулась умом. Только где же Владимир? На этот вопрос я не нахожу ответа, а Арон пока что непонятно где. В холодильнике я обнаруживаю бутылку косовского вина. Это первый приятный сюрприз за весь день. Я пью его быстро, но не залпом. Алкоголь действует невероятно быстро. Едва допив, я падаю на пол возле кровати.

Пробуждаюсь я туманным утром. Слоняюсь по комнате, как в дурмане. На дворе перед домом стоит черная машина с тонированными стеклами – наверняка это лимузин Арона. Рядом блестит белый «мерседес» его плешивого подручного. Но моей машины нет! Я вздрагиваю, но кто бы на ней уехал, она же не заводится! Я бегу к дверям, хочу на улице проверить, не припарковался ли я случайно чуть дальше. У меня сильное похмелье. Я берусь за ручку двери, но она заперта.

– Черт возьми! – ударяю я по ней ладонью, но это не помогает.

Я вообще не помню, что запирался вчера.

– Проклятый ключ! – ругаю я себя, возвращаюсь назад в комнату и вижу его на ковре.

Подняв его с пола, я засовываю ключ в замок и поворачиваю – один раз, второй. Но и теперь дверь не открывается. Я смотрю на нее – это специальная железная дверь. Такие здесь ставят против воров. Но замок из нее вынут! Его попросту нет. Только теперь до меня доходит, что замок, вероятнее всего, есть только с внешней стороны. И значение этого я поначалу не хочу признать, хотя в конце концов мне ничего другого не остается. Кто-то запер меня здесь! Не знаю почему. Я думаю об Элисе – возможно, это из-за ее предупреждения о том, чтобы я исчез из города. Я бегу к окну, быстро открываю его. Увидев тонкую металлическую решетку, я начинаю осознавать, что все это не может быть простой случайностью.