Я стою на плотине Мратинье, одной из самых высоких дамб в Европе. Идет 1975 год[29]. Через мгновение на плотине высотой 220 метров откроются все четыре турбины, их мощность 342MW невероятна. Утром состоялось заседание в пункте центрального управления прямо на глади озера. Оттуда открывается изумительный вид на крутой каньон реки Пива. Мой коллега и руководитель строительства инженер Арон Ходжа, албанец по происхождению из Косовской Митровицы, привез мне из районного центра, города Плужине[30], телеграмму о том, что у меня родился сын. Телеграмма гласила: «Сегодня в 6 часов 5 минут Йованка родила тебе первенца, сына Владимира. Вес 3400. Глаза голубые, как у мамы, волосы светлые, мамины. Привет из Белграда. Твоя мама Милица».

Сегодняшний день я не забуду никогда: мы десять лет в белых известняках строили плотину по решению самого маршала Иосипа Броз Тито. Более тысячи людей мы переселили из затопленной долины дикой реки Пива в новые дома города Плужине. А сколько было камней после взрывов близлежащих скал, чтобы возвести арочную плотину, самую высокую в Европе! В обрывистых скалах над озером мы прорыли и обустроили туннели и проложили дороги до других деревень. Техническое отделение Института водного хозяйства Югославии два года под моим руководством готовило документацию для строительства плотины и установки турбин.

Сегодня все в стремительном движении: как только я дочитал радостное известие от матери, приехала делегация из Белграда во главе с маршалом Тито. Оркестр на плотине играет югославский государственный гимн. Мы – все те, кто участвовал в создании этого исполинского сооружения, – стоим здесь же, а в наших головах проносятся все десять лет, проведенные в горах. Четыре турбины Каплана[31] рокочут в каньоне, ледяная вода со дна плотины раскручивается на полных оборотах. Иосип Броз Тито здоровается с каждым из нас за руку, его пожатие крепко. Он выпивает с нами шампанское и сразу же уезжает на черном лимузине назад в столицу. Праздник закончен, но не для меня и Арона.

Внизу царит ночь, а здесь, на самой вершине плотины, есть немного света. Электрические лампы оживают и в стеклянном центральном пункте дамбы, в венце плотины. Только сейчас мы с Ароном смотрим друг на друга, глаза сияют у нас обоих. Мы пожимаем друг другу руки, он вытаскивает откуда-то бутылку ракии, припрятанную специально для этого момента. Мы пьем до самого утра, и наша плотина нежно мурлычет под нами…

Теперь домой мы ездим каждую неделю: я в Белград, Арон – в Косовскую Митровицу. Сыну Владимиру нужен солнечный свет, и моей жене Йованке тоже. Во время двухнедельного отпуска я гуляю с коляской, в основном по бульвару Короля Александра. Неподалеку оттуда находится канцелярия моего давнего друга Владимира Абрамовича. Когда-то мы были одноклассниками в гимназии, а сейчас он известный юрист. Я назвал своего сына в честь него. Мы вместе выпиваем за здоровье моего наследника каждый раз, когда я иду мимо. Пьем мы и за наших прекрасных жен, и за будущее.

Я часто хожу со своей женой Йованкой к Дунаю, который здесь, в Белграде, принял форму греческой буквы «эпсилон». Этот широкий, медленно текущий через половину Европы поток воды несет в себе послание времени. Изменяется река – изменяется и наша жизнь. Но я даже представить себе не могу, насколько быстро все перевернется с ног на голову, включая и наше собственное существование.

Примерно через месяц директор Института водного хозяйства в своей канцелярии предлагает мне новый проект – строительство плотины Газиводе[32] в области Косово. Радости по поводу нового великого свершения я не испытываю вообще, ведь это ответственность, соблюдение сроков выполнения работ, нервотрепка – все это у меня уже было. Наконец дело решает мелочь: Йованка уговаривает меня построить новый дом в виноградниках у Дуная. Я подозреваю, что она давит на меня из-за моста, куда она каждый день ходит писать картины. От виноградников до моста всего несколько километров.

Однажды утром я застаю ее с этюдником посреди моста, на колее. Я испытываю странное чувство. Образ Белграда темен, а мост, на котором мы стоим вдвоем, на полотне утопает в огне. Когда я спрашиваю ее, почему над задымленным городом летают странные большие птицы, она лишь качает головой.

– Этого я не знаю, – мечтательно говорит моя маленькая художница, морща при этом лоб. – Я все это просто вижу перед собой!

Дома я разглядываю видения, странные фантазии с раскаленным шаром солнца. Я испытываю гнетущее чувство. Мою попытку уговорить ее посоветоваться с психиатром она категорически отвергла. Иногда мне кажется, что она предпочла бы поселиться на мосту над Дунаем. К тому же мне звонил Арон из Косовской Митровицы с вопросом, подписал ли я контракт о работе над проектом Газиводе. Я надеюсь, что мы снова будем вместе. Вся семья за то, чтобы поехать на пару лет в Косово, в том числе и моя мама Милица. Ей приятно, что обо мне будут снова писать в газетах. Только малыш Владимир на наш вопрос о переезде ничего не отвечает – он лишь смеется и таращит синие глаза.

После окончания работы над проектом мы всей семьей уезжаем в Косово и селимся в прекрасной квартире на верхнем этаже на виллы Арона. У входа теперь два звонка. На первом мой друг велел написать «Зоран и Йованка Войич». А на втором стоит «Инж. Арон Ходжа, архитектор». Жена моего друга – черноволосая сербка Элиса – часто ходит с моей женой и сыном на прогулки к реке Ибар. Обе любят посидеть в садовом ресторанчике, попивая лучший турецкий кофе и наблюдая за суетой рынка, на котором можно найти все, что душе угодно. Но и здесь, в Митровице, мою жену больше всего занимает мост, который разделяет город на две части: северную, где живет больше сербов, и южную, где живут в основном албанцы.

Первые картины Йованки не заставили себя долго ждать. Удивительно, что мы далеко от Белграда, а мост над рекой Ибар горит. На краю моста стоит коляска, точно такая же, как та, в которой мы возим маленького Владимира. Нет только странных птиц в небе, которых она изображала над Дунаем.

Работа на плотине «Газиводе» идет не совсем по плану – у нас возникли проблемы с основанием. Строительство опаздывает. В течение четырех месяцев мы преодолеваем эту проблему с помощью закачки бетона. Проект финансируется правительством Югославии, в нашем распоряжении самые современные устройства. В день, когда началось бетонирование дна долины, в вилле устроили торжество. Под утро пьяный Арон мелет языком у стола из последних сил о том, что «плотина “Газиводе” скоро станет величайшим творением албанского народа».

– Какого народа? – Мой язык тоже едва шевелится. – Я же серб!

– А когда мы вас всех повесим, – Арон вливает в себя очередной стаканчик сливовицы, – чья потом будет плотина здесь, в Косово?

– Ты прав. – Я хлопаю его по плечу, иронически смеясь. – Тогда она будет вашей, собственно, прямо твоей, потому что ты станешь президентом Великой Албании!

Мы вместе ржем, пьем и подзадориваем друг друга. Но где-то в глубине души я не совсем уверен, что за болтовней Арона не скрывается что-то серьезное.

Время в Косовской Митровице течет, как вода в Ибаре. Йованка продолжает рисовать свои странные видения, а малыш Владимир растет. Через четыре года в провинции Косово произошел прием выполненной работы, как прежде на Мратинье. Мы сдаем наш труд: я, как главный инженер, и Арон, как руководитель строительства. Только Иосип Броз Тито на празднование не приехал – он болен и через год умрет. Но торжество устроили великое.

В последний день нашего пребывания Йованка опять рисует над Ибаром. Элиса наблюдает за ней из садового ресторана. Сын Владимир вертится вокруг матери. Вдруг Элиса замечает, что к мосту приближается группа мужчин с юга, но уже поздно. Навстречу им двигается толпа с севера. Мужчины сталкиваются лоб в лоб. Йованка сидит на мосту посреди реки, в руке у нее не меч, а обычная кисть. Албанцы и сербы у нее на глазах режут друг друга бритвами, колют ножами. У каждого своя правда, за которую каждый готов умереть прямо сейчас. Кем-то брошенный камень попадает ей в голову. Она молча падает под треногу своего мольберта. Малыш Владимир плачет, думая, что мамочка умерла.

Сербы отступают на север, у одного из них из-под рубашки ручьем течет кровь. Двое его товарищей летят вниз головой в Ибар. Толстый албанец хватает Владимира на руки, крича, что у того сербские глаза, намереваясь и его сбросить с моста в реку.

– Ты что творишь? – кричит толстуха Элиса, пробиваясь к мужчине. – Ты что, не знаешь, что это жена албанского архитектора Арона Ходжи?!

Ее уловка мгновенно срабатывает.

Толстый мужчина испуганно ставит Владимира на мост.

– Простите, госпожа! – Он слегка кланяется. – Давайте все отсюда, – говорит он своим компаньонам. Мужики, немедленно попрятав ножи, убегают. Кто-то из них кричит остальным:

– Нет ничего страшнее мести Арона Ходжи!

Йованка открывает глаза, и, хотя с виска ее стекает кровь, она улыбается сыну. На незаконченном полотне мост, на котором он стоит сейчас. Под мостом в мутном потоке плавают мертвые тела мужчин, их лица погружены в воду. Элиса переводит взгляд с картины на реку, из которой мокрые сербы выбираются на берег. Но на картине изображено и еще кое-что – пустая детская коляска.

– Мамочка, вставай! – Сын подает ей маленькую ручку. – Мы должны идти домой!

Никаких веселых проводов по поводу нашего отъезда не устраивают. Йованка сидит в машине с повязкой на голове, крепко держа в объятиях сына. Я уже хочу сесть за руль и нажать на газ, но Арон, стоящий рядом, хватает меня за плечо. Он просит не спешить. Его жена Элиса смотрит на нас из окна виллы заплаканными глазами.

– Прости за то, что случилось. – В его голосе нет ни капли смирения. – У нас в городе уже давно проблемы с сербами!

Он подает мне руку, но я отворачиваюсь от него. Он в бешенстве машет рукой Элисе, чтобы она не смотрела на нас. Занавеска мгновенно задергивается.

– Когда вы здесь утопите в реке последнего серба, – говорю я провидчески, – плотина будет ваша!

Мы возвращаемся в Белград в смешанных чувствах. Мы думаем о доме нашей мечты в виноградниках, который построила по нашему заказу строительная фирма. Больше всего воодушевлена Йованка. Ее приводит в восторг огромная терраса с прекрасным видом на реку и на «ее» мост. Я каждый день вожу сына в школу, жена остается дома. Она живет вольно, пишет пейзажи сербского края, чаще всего – закаты. Каждый день ближе к вечеру она на велосипеде ездит к железнодорожному мосту – с него ей открываются далекие виды. Огненный шар над Дунаем выглядит на ее полотнах немного апокалиптически. А годы бегут быстрее, чем вода в широкой реке.

Сын унаследовал мои склонности к технике, от Йованки он получил безмерное упорство. После гимназии он поступил в Белградский технический университет и, к моему удивлению, выбрал специальность гидростроителя. Я езжу по всей Югославии, контролируя строительство плотин. Временами я должен бывать в командировках и в Косово. Там теперь часто проходят демонстрации за отделение его от Сербии. С Ароном мы не спорим. Работа соединяет нас больше, чем политика. О ней мы не говорим вообще.

В течение нескольких дней моей командировки я останавливаюсь у него на вилле, на звонке там по-прежнему написано «Инж. Арон Ходжа, архитектор». Каждый вечер мы выпиваем с ним и с его женой Элисой за наши семьи. Она постарела за эти несколько лет.

В 1991 году в Югославии начинается война, количество моих командировок уменьшается по мере того, как уменьшается моя республика. Двумя годами позже Йованка напишет еще одну картину с изображением горящего моста через Дунай. Никто из нас не понимает, как может гореть металлическая конструкция. Но она настаивает на своем, говоря, что именно так она все видит. Я снова начинаю беспокоиться о ее здоровье, особенно когда вижу на полотне, что половина города тоже объята пламенем. Она отказывается идти к психиатру, что меня не удивляет. Вместо этого она каждое утро ездит на старый железнодорожный мост. Она сидит на треногом стульчике, рисует Дунай и город, полный небесного огня.

В девяносто шестом Владимир оканчивает университет, его уже ждет место у нас, в Институте водного хозяйства. На церемонию вручения диплома собирается вся наша семья, и это последний раз, когда мы все сидим за одним столом. Мое приглашение принял и Арон, с которым я не виделся уже два года. С ним приезжает в Белград доктор Пауль Фишер из клиники в Берне. Мой друг представил его мне за день до торжественной церемонии; это симпатичный человек, к тому же руководитель международной организации Help Victims of the War («Помощь жертвам войны»). Доктор детально описывает нам свой проект. С помощью базы данных тысяч людей он помогал беженцам в Руанде или, к примеру, у нас в Боснии. Только Босния уже не наша. Арон просит его показать нам фотографии. То есть мне и Йованке.

И действительно, друг Арона принес с собой дневник, в нем зафиксированы все миссии HVW, а также фотографии выздоровевших пациентов. Команда доктора Фишера лечила людей, наверное, во всех горячих точках, но прежде всего в Африке. Йованка закрывает глаза, когда он показывает нам фото рваных и колотых ран, огнестрельных ранений и ран, полученных в результате минных взрывов. Его сотрудники и он сам не останавливаются и перед операциями по трансплантации различных органов. На следующих картинках фотографии уже вылеченных пациентов, прежде всего детей. Вот полуголый чернокожий малыш показывает руку, которая целиком пришита.

– Шрапнель в Могадишо!

Доктор показывает заживший шов. Йованка открывает глаза.

– А вот здесь была одна из самых курьезных операций.

Пауль Фишер вытаскивает снимок мальчика лет десяти. Он стоит у какой-то лачуги, опираясь на костыли, и смеется во весь рот.

– Ему ногу оторвало миной, а потом парня везли к нам целый день!

Доктор качает головой, будто и сам не верит тому, о чем рассказывает.

– А его нога ехала в наш передвижной госпиталь в сумке-холодильнике!

Я не могу справиться с волнением, восхищенно хлопаю искусного хирурга по плечу, только Йованке от всех этих восторгов слегка не по себе. Арон с улыбкой говорит, что доктор Фишер открывает теперь филиал клиники в Мюнхене.

– Если у тебя или у твоей жены будут проблемы со здоровьем, – он посмотрел на почти зеленую Йованку, – можешь позвонить нам!

Я даю доктору Фишеру номер нашего кадровика Бранко Костича – у него есть полное представление о наших работниках. Наверняка среди них найдутся добровольцы, которые могли бы помочь медработникам из Швейцарии, например, сдать кровь или порекомендовать тех, кто готов это сделать. На следующий день мы устраиваем праздник в винограднике, жаркий, как июльская ночь. Утро над рекой пасмурное, у моего сына проблемы с желудком. Доктор Фишер охотно его осматривает, дает ему какие-то лекарства от желудочного расстройства. Его диагноз ясен: сын перебрал спиртного. На всякий случай он берет у него анализ крови, якобы для полной уверенности в состоянии здоровья сына. Мы прощаемся уже ближе к вечеру. Арон с доктором Фишером едут в Берн, я жду Йованку – бог знает, на каком мосту она сейчас. В тот день она приезжает домой поздним вечером, с лицом, запачканным красками. Старый железнодорожный мост на ее полотне снова объят пламенем, над рекой летают странные птицы. В облаках кружатся и падают на землю десятки огней.

После каникул Владимир начинает работать проектировщиком у нас, в Институте водного хозяйства. Война закончилась, от нашей страны остались лишь осколки. К нам больше не относятся плотины в Хорватии или в Словении. Да и в Боснии в нас уже несколько лет не нуждаются. Несмотря на это, у нас еще остаются самые большие плотины, которые проектировал я, – Мратинье в Черногории и Газиводе в Косово.

Именно туда посылает Владимира на практику наш кадровик Бранко. Все равно для сына нет другой работы. Так что он два месяца на вилле Арона работает над проектом реконструкции потрескавшегося основания плотины. В Митровицу приезжает и доктор Фишер. Арон, как представитель городской управы, обеспечил его большим количеством клиентов. Якобы для программы защиты детей в далекой африканской стране. Донором крови становится и мой сын. Он звонит мне и с воодушевлением говорит о том, что он единственный, у кого кровь со знаком NGX – знаком универсального донора.

Дело доходит до демонстраций за отделение Косово от Сербии. В одном из телевизионных репортажей мы видим выступление моего друга Арона Ходжи на митинге в Митровице. Он произносит речь, на нем камуфляжная форма Албанской освободительной армии. За его спиной непонятно почему стоит доктор Фишер. Мне все это отвратительно, я выключаю телевизор. Гражданская война в нашей стране из-за повстанцев в Косово продолжается; 24 марта 1999 года Йованка рисует на мосту в Панчеве. Вместо огненных птиц она видит в небе настоящие бомбардировщики. На крыльях их светятся белые пятиконечные звезды. Моя жена стоит на мосту и машет рукой летчикам в знак приветствия. Вместо ответа в Дунай падают первые бомбы. В последний момент Йованка хочет проверить, соответствует ли картина, которую она написала, тому, что она видит сейчас собственными глазами. На ее полотне изображено все: горящий мост и десятки огней над Белградом. Не хватает только ее самой, художницы с виноградников. Вторая серия взрывов сметет ее с моста в широкую реку. Вода охлаждает ее разорванный лоб, кровь отметит ее дорогу к морю.

Тело моей дорогой Йованки не было найдено – тогда жизнь для меня навсегда стала горькой. Прощание происходит в кафедральном соборе Святого Петра. Мы с Владимиром сидим рядом в первом ряду. На черном вымощенном полу смешиваются наши слезы.

Из Косово на следующий день приходит телеграмма с соболезнованием: «Она отдала свою жизнь за свободу страны – вашей и нашей. Искреннее соболезнование выражает всем родным и близким Арон Ходжа».