Пришел май, раскрываются цветы, солнце с каждым днем сияет все ярче, дни становятся все длиннее, они по-весеннему теплые.

Я спокойно сижу на диване в гостиной и, пользуясь минуткой затишья до прихода покупателей книжной лавки, посетителей кафе и завсегдатаев нашей библиотеки, пью свою первую чашку капучино. Булочная Амандины по понедельникам закрыта, и Камилла может весь день работать в «Кафе счастливых». С разрешения Амандины и под присмотром ее мужа девушка печет свои булочки и пирожные у нее, потом уносит все это в «Малуиньер». Сейчас она раскладывает сегодняшнюю выпечку на красивых тарелках со стеклянными колпаками. Потом Камилла все отнесет на прилавок в гостиной, чтобы приходящие это видели. Поставьте такое у людей перед носом, и они сразу захотят попробовать, даже если не голодны! Несравненный стимул. От одних только запахов масла, лимона и шоколада слюнки текут. Я улыбаюсь, глядя на Камиллу. Она напевает и выглядит счастливой. Похоже, обрела равновесие, которого ей так жестоко недоставало. И похоже, что ей хорошо.

– Отчего это вы так разулыбались с утра пораньше?

Леонар, подволакивая ногу и опираясь на трость, направляется ко мне, и пока он усаживается рядом, я наливаю ему кофе.

– Это все Камилла, до того приятно видеть ее такой увлеченной и такой радостной. Теперь у нее есть будущее – благодаря вам, Леонар.

– Да, знаю… но и благодаря, и в первую очередь благодаря вашей доброжелательности, приветливости и готовности помочь.

Кладу свою руку на его. Я ему признательна за эти слова. Мы сделали что-то хорошее. Я сделала что-то хорошее.

На следующее утро мы с мамой и Вивианной собираемся завтракать в кухне. Камилла на рассвете убежала в пекарню Амандины, она работает до изнеможения, у нее безумное расписание, но девушка от этого в восторге. В книжной лавке дела сразу пошли на лад, и Вивианна, на мой взгляд, никогда еще не была в такой отличной форме. Она продолжает встречаться с Симоном, но у меня такое впечатление, что они не столько работают с душевными расстройствами Вивианны, сколько пьют чай и смеются. Вот потому-то я решила сегодня утром с пристрастием допросить подругу насчет ее отношений с психиатром. Хочу все выяснить.

– Скажи, Вивианна, твоя терапия с Симоном по-прежнему идет хорошо? Мне кажется, ты давно перестала кидаться в него губками. Это подозрительно!

– Ой, Люси, я знаю, что ты знаешь. Каждый раз, как он приходит, крутишься у моей двери, я же вижу.

– Но я… я вообще понятия не имею, о чем ты говоришь!

И мы, все три, хохочем.

– Честно говоря, он давным-давно уже приходит ко мне не как терапевт. Вы не заметили, что Симон всегда появляется после шести вечера?

– Когда его рабочий день заканчивается? Поверить не могу! А вы… уже…

И я пальцами выразительно показываю поцелуй.

– Мы разговариваем. Пока что… но он мне очень нравится. И кажется, я ему тоже очень нравлюсь. По-моему, теперь я его терапиня.

– Такого слова в словаре не существует, – замечает мама, большая специалистка по словарям.

– Знаю, но оно мне нравится. И у Симона куча неврозов, о которых он охотно мне рассказывает, думаю, ему от этого становится легче. У него большая проблема с мамой, он прожил вместе с ней до своих тридцати пяти лет! Тридцать пять лет, представляете себе? И никаких других женщин в его жизни не было.

– Одно другим объясняется, – философски заключает мама.

Я бросаю взгляд на стенные часы – меня беспокоит, что из гостиной не доносится ни звука, и вообще на первом этаже слишком уж тихо, это ненормально.

– Вы не видели Леонара? Уже двенадцатый час, а я с сегодня с утра не слышала его ворчания. Это странно…

– Может, он вышел прогуляться? – Вивианна пожимает плечами.

– Да, может быть. Пойду взгляну.

Встаю, иду в гостиную. Там все так же тихо, как было, когда я проснулась, и дверь комнаты Леонара по-прежнему закрыта. Я знаю его привычки, если он дома и не спит, дверь всегда открыта, он запирается только на ночь. По его словам, при совместной жизни это показатель общительности, это означает, что к нему в любой момент можно обратиться, что он свободен и доступен. Должна ли я к нему заглянуть? Дедуля-ворчун вполне способен на меня наорать, обвинить в том, что я нарушаю его личное пространство.

В час дня из комнаты Леонара все еще не доносится ни звука, и я начинаю всерьез тревожиться. Прошли те времена, когда он тайком выбирался в город, чтобы заниматься своими махинациями и административными делами перед открытием «Библиотеки счастливых». А для того, чтобы сходить за кунь-аманами для Матильды и для него самого, час слишком поздний. Ладно, решено, я включу пылесос у его двери и послушаю, будет ли он ворчать.

Спросив разрешения у Вивианны, ставлю пылесос прямо под дверью у Леонара, включаю и жду в бездействии.

Ничего. Никакой реакции.

Убираю пылесос и перехожу к более агрессивной тактике: стучу в дверь. Один раз. Два раза. Три раза. Ответа нет.

Тогда я вхожу. В комнате темно, я щурюсь, дожидаясь, пока глаза привыкнут к сумраку. Свет робко пробивается только сквозь щели в ставнях. Я вижу очертания фигуры под одеялом и осторожно делаю несколько шагов по направлению к кровати.

– Вы не спите?

Спит еще, наверное, иначе ответил бы что-нибудь вроде «если я вам отвечаю, значит, не сплю». Подхожу еще ближе, говорю громче:

– Еще спите? Может, вы заболеваете? Температуру не мерили? Вы знаете, что в вашем возрасте любой насморк может приковать вас к постели на несколько недель? Вы даже «Ред Булл» пить не сможете! Представляете, какая драма!

Упоминаний о возрасте и о любимом напитке должно быть достаточно, чтобы он отреагировал, нагрубил мне, по своему обыкновению.

Но в ответ – тишина. Я начинаю тревожиться не на шутку. А если ему ночью стало плохо?

– Леонар?

Последняя попытка его спровоцировать. Последняя отчаянная попытка. Попытка отогнать страшное предчувствие. Попытка разрушить вставший в горле комок и сдержать панический страх, который распространяется у меня внутри, как цунами. Но голос выдает мое волнение, когда я начинаю орать:

– Ну все, хватит играть в привидение! Вы уже не в том возрасте, чтобы прятаться под одеялом и пугать меня… Леонар?

Подхожу еще ближе, сажусь на кровать, протягиваю руку, чтобы перейти ко второму раунду и слегка встряхнуть ворчуна. У меня еще есть надежда. Немного стягиваю одеяло. Не мог же он…

– Леона…

И в ужасе отшатываюсь, зажав рот рукой. Он здесь, мой дедуля-ворчун. Лежит с закрытыми глазами. Спокойный. Неподвижный.

И мне кажется – он улыбается.

– Не может быть. Леонар…

Его последняя улыбка.

Беру его за руку. Она остыла, мне так хотелось бы ее согреть. Мне так хотелось бы, чтобы она потеплела, ожила, пошевелилась. Несколько секунд я в это верю. Направляю в пальцы всю свою жизненную энергию.

Неужели все кончено?

Я пытаюсь собрать все силы, представляю себе, что он открывает глаза, вздрагивает, увидев, как я сижу у него на постели, представляю себе, что он бранит меня, точно ребенка, представляю себе, что он встает и идет за мной в гостиную с банкой энергетика в руке.

Представляю себе, что он жив.

И когда я осознаю страшную реальность, по моим щекам начинают катиться слезы. Я позволяю себе несколько минут поплакать, потом встаю, шепчу в полумраке «спасибо» и выхожу из комнаты, чтобы сообщить остальным.

Следующие несколько дней заполнены печалью, благодарностью и хлопотами вперемешку. Надо обратиться в похоронное бюро, надо связаться с Кариной, надо заниматься похоронами. Нести груз собственного горя и слишком тяжелый груз горя других.

Через три дня мы похороним Леонара в Сен-Мало. В родном городе. Положим его на кладбище рядом с Рози.

Служащий похоронной конторы попросил меня принести одежду для Леонара, чтобы последнее его облачение было достойно человека, каким он был при жизни. Вивианна хотела бы, чтобы его похоронили в пижаме, но мы дали ей понять, что костюм в этом случае подойдет больше.

С тяжелым сердцем вхожу в пустую комнату, лишенную его присутствия, лишенную его нежности, лишенную его любви – и начинаю выбирать одежду, в которой он отправится в последний путь.

Я чувствую себя самозванкой, когда открываю его шкаф и начинаю рыться среди сорочек, перебирать брюки со складками, трогать шерстяные пуловеры, мне трудно удержаться от слез, когда я смотрю на вешалки с его пиджаками. Выбираю голубую рубашку, темно-серый костюм и лакированные туфли. На блестящую кожу капает слезинка.

Складываю все это на кровати и принимаюсь искать его любимые часы. Выдвигаю один за другим ящики тумбочки, нахожу часы, кладу на стопку вещей. И тут вижу их.

Письма.

На каждом конверте написано имя одной из обитательниц «Малуиньер». Вивианне. Камилле. Анник. Мне.

Еще один конверт выглядит более официально. На нем стоит штамп конторы Ива Монторгея. Боюсь понять, что это означает, но меня трогают приготовления Леонара, его намерения и его предусмотрительность.

Но прежде чем распечатать этот конверт, я беру тот, на котором Леонар – с годами почерк у него сделался неровным – написал мое имя и, хотя мне не терпится в него заглянуть, осторожно, чтобы не разорвать письмо, его открываю.

Начинаю читать, и с первых же слов меня захлестывают чувства.

Милая Люси,

Не могу высказать, как я вами горжусь, вами, и вашей силой, и переменами в вас. Когда я с вами познакомился, вы были слабой и печальной, небосвод вашей жизни тогда был затянут серыми и черными тучами.

А потом я увидел, как вы улыбаетесь, увидел, как прорастает в вас надежда. Вы напоминали семечко цветка, который нуждается в воде и заботе, чтобы расцвести, вырасти и окрепнуть.

Я пишу вам это письмо для того, чтобы поблагодарить вас. Оратор из меня никудышный, я, как и вы, предпочитаю взвешивать слова. Эти слова я, несомненно, суну в почтовый ящик перед тем, как отправиться на прогулку, я буду прогуливаться часами, чтобы вы успели спокойно прочитать письмо в мое отсутствие.

Мне хотелось бы, чтобы вы знали, как я вам благодарен за то, что вы дали мне не просто крышу над головой – нет, куда больше. Вы дали мне новую семью.

Я с радостью видел, что после долгого отсутствия слова возвращаются к вам. Я знаю, что вы пишете так сосредоточенно, уткнувшись в свою рукопись. Надеюсь, наша с Рози история вас вдохновляет. Не сердитесь на меня за то, что я догадался, наша архивистка никогда не умела хранить секреты! Я знаю, что у вас получится хорошо. Прошу вас, когда закончите, отправьте ваш роман Карине, чтобы она стала хранительницей этой семейной истории.

И я вижу, как вы день за днем восстанавливаетесь. Ваши улыбки и ваш свет говорят мне о том, что вы готовы. Готовы бегать и танцевать.

Готовы уехать.

Вы готовы снова впустить краски в вашу жизнь. Время пришло.

Но вы, как и я, знаете: для того, чтобы продолжать восстанавливаться, надо сделать еще один шаг. И знаете не хуже меня, что этот шаг вы сделаете не в Сен-Мало, не на песке нашего пляжа.

А на парижских улицах.

Главное – не бойтесь и не тревожьтесь за Камиллу и Вивианну, я за ними присматриваю. И я знаю, что вы вернетесь, это «до свидания», а не «прощайте».

Теперь единственная ваша обязанность – позаботиться о себе. Вы это заслужили.

Люси, верните краски в вашу жизнь. Любуйтесь оттенками, тенями и светом.

Живите.

Дочитываю письмо сквозь слезы. И когда я кладу его на кровать, из конверта выскальзывает карточка и с шорохом падает на пол. Заинтригованная, я наклоняюсь, подбираю ее и не верю своим глазам. Он осмелился?

Мне хочется рассмеяться.

К письму приложен подарочный сертификат.

На мое имя.

Курсы живописи в Париже.

Смотрю на дату. Занятия начинаются на следующей неделе. Поднимаю глаза к небу. Вот разбойник!

И тут подкатывает новая волна слез, она подхватывает меня и уносит. Так значит, мой дедуля отправляет меня топтать парижские улицы, чтобы вернуть в мою жизнь краски.

Он прав.

Это последнее препятствие, которое мне надо преодолеть. Вернуться в мой город.

Может быть, поговорить с Лионелем.

Разгрести мой туман и впустить в него лучи солнца.

Мне вспоминается, как я ночью застала Леонара, когда он что-то писал, и тут до меня доходит. Так вот что старик втайне готовил – писал письма каждой из нас.

Затем я приступаю к чтению другого документа: это письмо с координатами нотариуса, с которым Леонар предлагает нам встретиться как можно скорее, чтобы в присутствии Карины узнать его последнюю волю.

И на следующий же день мы все собираемся в строгом кабинете нотариуса, чтобы услышать, чего хотел наш дедуля. Карина приехала из Парижа вместе с Бастьеном. Они побудут с нами до похорон. Нотариус, сидящий за огромным письменным столом красного дерева, холодно и торжественно объявляет:

– Распоряжения, которые касаются вас: Леонар решил поручить управление своим предприятием, «Библиотекой счастливых», Камилле. Официальная наследница – Карина. Он также особо просил соблюдать важное и необсуждаемое условие: за Вивианной должно остаться место служащей. Через два года, когда Камилла получит профессиональный диплом, она сможет, если захочет, готовить свою выпечку в «Малуиньер». Несомненно, потребуется оборудование, и для этого Леонар оставил крупную сумму на развитие предприятия, он положил ее до своей кончины на счет компании. Разумеется, если придется производить работы, надо будет получить согласие семьи Шевалье, поскольку дом в ее собственности. Каждое изменение или приобретение должно обсуждаться и быть одобрено вами.

Вивианна с серьезным видом сдвигает брови и, похоже, обдумывает только что произнесенные нотариусом слова. Прищурившись, окидывает взглядом Камиллу, потом поворачивается ко мне и спрашивает:

– Так значит, после старого ворчуна я буду работать на девчонку?

Поскольку мы никогда не знаем, как истолковать слова Вивианны, то приучились выжидать несколько секунд до того, как отреагировать. И правильно сделали – потому что она улыбается и с непритворным воодушевлением выкрикивает:

– Потрясающе!

Все вздыхают с облегчением. Камилла, шмыгнув носом, признается:

– Да, это замечательно, но… как же мне будет его недоставать. А что делать, если появятся вопросы? Если понадобится помощь с управлением? Я только начинаю. И рискую все провалить…

Вивианна издает звук, отдаленно напоминающий «нет», потом с задумчивым видом потирает нос.

– Конечно, я со своей торговлей немножко прогорела, но все-таки продержалась больше десяти лет, прежде чем закрылась моя лавка. Все шло прекрасно, и так, несомненно, и продолжалось бы, если бы я не впала в депрессию из-за моего бывшего мужа. Он просто-напросто…

Мама, стараясь помешать Вивианне говорить гадости и снова начать оскорблять Марка, выдает изумительное:

– …распоследний прихиретник!

Вивианна кивает.

– Как очаровательны эти средневековые ругательства, просто прелесть! Так вот, Камилла, все, что я хочу сказать, – это что я смогу тебе помочь. Мне запрещено управлять магазином, но я знаю, как это делается.

Камилла, слегка успокоившись, благодарит Вивианну, а в моей голове зарождается идея, как поднять нам настроение. Закончив разговор с нотариусом и все бумажные дела с Кариной (она согласилась поддержать наш проект conceptstore), я предлагаю:

– А может, пойдем все вместе к нам в «Малуиньер»? Мы могли бы рассказывать друг другу истории про Леонара. Каждый по очереди вспомнит о чем-то, что мы пережили вместе с ним, или как он нам помог, или какой-нибудь его розыгрыш, понимаете? Просто чтобы подумать о нем и немножко посмеяться вместо того, чтобы реветь в три ручья?

Все соглашаются.

Вернувшись домой всей компанией, к которой присоединились Карина и Бастьен, мы устраиваемся в гостиной с чаем и шоколадным пирогом. Первой начинает мама, она вспоминает тот день, когда Леонар подменил ее дневной крем лимонным йогуртом.

Я зажигаю свечку в честь нашего дедули-ворчуна.

Чтобы его свет еще немного задержался в нашей гостиной. Чтобы казалось, будто он все еще немножко с нами.

В день, когда мы хороним Леонара, мне тоскливо. В церкви собралась немалая часть горожан, людей, которым выпало счастье с ним разговаривать, встречаясь на улице или обменивая книги в библиотеке.

Все утро мы рассказывали друг другу и вспоминали о нем, плакали и смеялись.

Самые близкие теперь стоят на кладбище у могилы, принявшей светлый деревянный гроб Леонара. Камилла не перестает плакать, она провожает дедушку, Вивианна не перестает напевать, чтобы скрыть смятение, мама хранит молчание, должно быть, вспоминая день, когда Леонар насыпал соли ей в кофе. Мы смотрим друг на друга и улыбаемся сквозь слезы, потому что чувствуем, какое богатство все эти важные моменты.

Леонар изменил жизнь каждой из нас.

Леонар был нашим общим ангелом-хранителем.

И мы знаем, чем ему обязаны. Мы знаем: то, чему он нас научил, и его слова навсегда останутся с нами, как самый прекрасный в нашей жизни подарок.

Карина прижимает к глазам платок, стараясь сдержать рыдания. Бастьен стоит рядом с ней. Когда гроб опускают в землю, Карина наконец дает волю горю и раскаянию, я слышу, как она шепчет:

– Я думала, у нас еще есть время. Мы помирились, все наладилось, и я была уверена, что…

Представляю себе, что она сейчас испытывает, это чувство не пройдет, сожаления, все эти «я должна была приехать с ним повидаться», «я должна была ему позвонить», «я не должна была пропускать Пасху и праздник по случаю открытия» или «я должна была сказать ему, что люблю его» надолго останутся с ней.

Она вопросительно поднимает на меня блестящие глаза с потекшей тушью.

– А можно… можно мне время от времени приезжать в «Малуиньер»? Посмотреть на книги из его библиотеки и, может быть, выпить кофе?

– Конечно. Карина, вы всегда будете желанной гостьей.

Замечаю чуть поодаль Бастьена, который обнимает и утешает Камиллу, и, кивнув в их сторону, прибавляю:

– Возможно, у вас будут и другие поводы наведываться в наши края.

– Вы думаете, что…

– По-моему, они явно ладят между собой чуть больше чем «хорошо». И думаю, Леонар был бы счастлив видеть их вместе.

Она улыбается.

– Вполне возможно. Он всегда очень любил Бастьена и желал ему счастья.

– Вам тоже. И он всегда любил вас. Несмотря на ссоры и разногласия. Знаете, он много про вас рассказывал…

Она грустно смотрит на меня и снова начинает плакать. Я долго обнимаю ее, поддерживаю, как могу, хотя знаю, что объятия – слабое утешение, когда теряешь отца. Отстранившись, Карина всхлипывает, сморкается. Кажется, теперь она готова положить на гроб белую розу, которую держит в руке. Подходит, бросает цветок, и тот с глухим и печальным шорохом ударяется о сухое дерево. То же самое делает Бастьен. Затем настает черед Матильды. Она подходит к краю могилы, держа в руках мятый пакетик, и я улыбаюсь, догадавшись, что внутри. Поглядев на нас, девочка тихо говорит:

– Ему ведь надо будет поесть по дороге на небеса, правда? Это станет его последним яблочным кунь-аманом. Разве что ангелы там, наверху, их пекут, но это вряд ли. Так что этот точно станет последним, да?

Она со слезами на глазах бросает слойку в яму, и это надрывает мне душу. Камилла, на несколько секунд оторвавшись от Бастьена, становится позади девочки и кладет ей руку на плечо, стараясь утешить.

– Не грусти, Матильда, приходи к нам когда вздумается, я испеку для тебя твой любимый шоколадный пирог. Если захочешь, мы сможем поболтать, и я даже буду читать тебе сказки.

– Правда?

– Конечно. Мне это доставит удовольствие.

– Камилла?

– Да?

– Вот бы у меня была такая старшая сестра, как ты.

Камилла обнимает ее правой рукой, Бастьен завладевает свободной левой, и троица ведет за собой остальных к ресторану, где мы решили все вместе выпить аперитив и поесть. Нам надо подкрепиться, и побыть вместе, и помолчать, и вспомнить. Так провожают людей, которых любили, которых хотелось бы удержать навсегда, но время проходит слишком быстро.

Для меня это застолье предваряет расставание.

Я наслаждаюсь этими мгновениями, полностью осознавая, что нескоро увижу снова всех этих дорогих мне людей. Я упиваюсь каждой улыбкой, я насыщаюсь каждым разговором – с мадам Легофф, с Симоном, который глаз не сводит с Вивианны, с Матильдой, с читателями нашей библиотеки, с мадам Видмер, с Кариной и Бастьеном. И с Амандиной, ее мужем и маленькой Евой, которые присоединились к нам, закрыв булочную.

Я не знаю, когда снова их увижу. Но знаю, что мы снова встретимся. Рано или поздно.

Вот и настал день отъезда. Наши чемоданы уже лежат в багажнике «твинго», но мама, похоже, не хочет вставать с дивана в гостиной и находит любые оправдания, чтобы побыть там еще несколько минут. Шиши, чувствуя атмосферу возбуждения, носится туда-сюда по лестнице, Вивианна и Камилла не понимают, как будут жить без нас, а Коко с самого утра от меня не отлипает. Я мысленно прощаюсь с домом, обхожу все комнаты, это словно обряд, чтобы собрать самые прекрасные воспоминания и бережно хранить их в памяти. В общем, аптечка со счастьем.

На самом деле я боюсь возвращаться в Париж, боюсь разорвать этот бретонский кокон, боюсь воскрешать чувства, боюсь встречи с прошлым. Однако я ощущаю себя более сильной, как будто несколько месяцев, проведенных в Сен-Мало, наполнили меня любовью и энергией, которые, казалось, угасли навсегда. Я познакомилась с новыми людьми, завязала бесценные дружеские отношения, строила и воплощала планы.

Я поставила последнюю точку в своем романе. Я поставила многоточие в своем горе.

Убедилась, что я не ничтожество. Убедилась, что продвинулась вперед.

Иногда я продвигаюсь, пятясь, но все же шаг за шагом иду вперед.

Мне больно. И всегда будет больно. Я всегда буду чувствовать тоску и пустоту. Даже если у меня когда-нибудь появятся другие дети, никто не вытеснит Колин из моей души, ее место всегда будет там, как было девять месяцев у меня в животе и пять месяцев в нашей общей жизни.

Еще несколько шагов – и я войду в комнату Камиллы. Я предложила ей перебраться в мою, но она наотрез отказалась, потому что «ты часто будешь приезжать, и тебе потребуется привычная обстановка». Говоря это, она смахнула слезу со щеки. Камилла не хотела, чтобы я увидела эту слезу, и потому заставила себя улыбнуться.

Открыв дверь и заглянув в комнату, я вспоминаю, как девушка появилась здесь, какой она была хрупкой, яростной и печальной. Вспоминаю и то, как Камилла попала в больницу, и как потом восстанавливалась, и как подружилась с Леонаром, и как вместе с ним работала в саду, и про ее увлечение экологией, и про все, что она изменила в доме.

И улыбаюсь.

Перехожу в другую комнату, в логово Вивианны.

Так и вижу ее в постели, когда она отказывалась вставать, и вспоминаю, как Вивианна вопила, увидев Шиши, и как носилась по лестницам. Разглядываю ее коллекцию бытовой химии на полках и вспоминаю, как она окатила Симона сливками и как влепила блинчик в физиономию Ральфу, а потом – как она сияла, когда мы наконец открыли книжную лавку.

Я заканчиваю свой обход в комнате Леонара и вспоминаю яблочные кунь-аманы, и литературных классиков, которых благодаря ему заново открыла и полюбила, и его ворчание, и его советы, и его поддержку.

Не могу удержаться – по щеке катится слеза.

Но в этой слезе не только печаль, в ней и немалая доза признательности, любви и благодарности за все, что я здесь пережила.

Смотрю на часы. Пора.

Выхожу из комнаты и иду к девочкам в гостиную. При моем приближении они все поворачивают ко мне головы, поняв, что час настал. Прислонившись к дверному косяку, я улыбаюсь им и знаком прошу замереть на секунду. Всего на секунду, чтобы эта картинка запечатлелась в моей голове. Камилла, Вивианна, моя мама в общей комнате «Малуиньер».

Мы улыбаемся друг дружке, потом они встают, и мы выходим.

Сейчас конец мая, на солнце тепло, сад начинает расцветать, овощи в огороде и фрукты впитывают его живительные лучи.

В конце аллеи появляется Амандина с коляской, машет рукой, здороваясь с нами, и ускоряет шаг. Дойдя до нас, она восклицает:

– Похоже, мы успели в последнюю минуту.

Несколько мгновений мы стоим скованные, смущенные, неловкие, не зная, что делать, как попрощаться. Как расстаются с людьми, которых любят?

– Ну, иди же ко мне, моя хорошая, – говорит наконец Амандина, обнимая меня.

Не в силах удержаться от слез, я начинаю рыдать, уткнувшись в ее плечо, и крепко прижимаю подругу к себе. Не переставая плакать, поднимаю глаза, чтобы ее успокоить (и конечно, заодно успокоиться самой):

– Я скоро вернусь, можешь не сомневаться!

– Да уж пожалуйста! Потому что Ева очень скоро захочет снова увидеть свою крестную.

Свою… кого? Я таращусь на нее, не вполне уверенная в том, что поняла ее последние слова, несколько раз ускоренно прокручиваю фразу в голове и, наконец, осознаю, что подруга мне сказала. Амандина, слегка порозовев, пожимает плечами.

– Конечно, если ты согласна.

– Господи Боже мой, конечно, согласна!

Мы обе всхлипываем и снова обнимаемся, а потом я наклоняюсь над коляской и нежно целую будущую крестницу:

– Вот увидишь, мы с тобой быстро подружимся. Когда подрастешь, я буду закармливать тебя конфетами, когда станешь постарше, буду тебе советовать, как вести себя с мальчиками. А когда ты станешь взрослой, мы выпьем вместе очень много вина!

– Эй, я все слышала! – откликается Амандина и заливается смехом.

Потом настает черед Вивианны, я должна с ней проститься. Она рассеянно, будто думая о чем-то другом, смотрит на машину.

– Люси, я могу говорить откровенно?

– Да ведь ты всегда только так и говорила и никогда разрешения не спрашивала!

– Так вот, я не хочу, чтобы ты уезжала! Вообще-то, и чтобы Анник уезжала – тоже. Мне даже хочется, чтобы щенок остался! Как ты думаешь, может, я опять заболела?

– Нет, Вивианна, ты не заболела. И у тебя есть Камилла, и Симон, и все твои покупатели! И не забудь про Коко, ты ей нужна.

Маленькая чайка отлепилась от моих ног и обходит кругом «твинго».

– Должна признать, что ты часто оказываешься права, и мне будет недоставать твоей мудрости.

– И я буду скучать по тебе, Вивианна. Но мы же не навек прощаемся, увидимся снова, правда?

Она кивает. Камилла, стоящая рядом с Вивианной, отступает на шаг, почувствовав, что теперь ее очередь, и я, наклонив голову, улыбаюсь ей, разгадала ее уловку. Да она и сама подтверждает:

– Я отошла, потому что не хочу с тобой прощаться.

– Я заметила.

– Что же я буду делать без тебя, Люси?

– Ой, моя хорошая, ты намного сильнее, чем тебе кажется! Ты справишься!

Мы обнимаемся и долго так стоим, громко всхлипывая. Я шепчу ей на ухо слова, которые кажутся мне ободряющими и утешительными:

– Посмотри, какой большой путь ты прошла с тех пор, как мы познакомились. Посмотри на то, что ты создала. «Кафе счастливых» успешно работает. Ты скоро начнешь учиться и нашла стажировку. Сама руководишь предприятием. Ты можешь гордиться собой. Через несколько месяцев я приеду повидаться с вами, а пока что у тебя есть мой номер телефона, звони мне в любое время дня и ночи, я всегда тебе отвечу. Всегда, слышишь?

Чувствую, что она кивает, не отстраняясь от меня, и еще крепче прижимаю ее к себе. Потом отпускаю, снова окидываю взглядом моих подруг – Вивианну, Камиллу и Амандину – и, направившись к машине, замечаю, что наверху красуется Коко.

– Ну Коко, цыпонька, слезай уже с крыши.

– Кроарррррр! – отвечает она и начинает подпрыгивать.

– Ну Коко!

– Крррррррррррр!

Она явно не желает меня слушать и подпрыгивает еще резвее в такт лаю Шиши – несносная парочка. Я подхожу к птице, ласково поглаживаю ее по голове, чтобы успокоить. Может быть, она всего лишь хочет тоже со мной попрощаться.

– Все будет хорошо, цыпонька. Не бойся, девочки о тебе позаботятся.

Она, будто поняв, слетает с крыши и присоединяется к Камилле и Вивианне. Я сажусь на водительское место, мама пристегивается, мы стараемся удержаться от слез, хотя по взглядам, которыми мы обмениваемся, все понятно, и я, помахав подругам через открытое окно, трогаюсь с места.

На заднем сиденье лежит моя сумка, а в ней – бережно уложенные рукопись с пометками Леонара, его письмо и сертификат на занятия живописью.

По дороге смотрю на праздных туристов, которые наслаждаются весенним теплом и красотой океана. Сейчас отлив, пляж обнажился и кажется бесконечным. Я вдыхаю свежий воздух, наполненный водяной пылью, сама наполняюсь этой дикой природой и бретонским ветром.

Мне остается сделать еще одну вещь перед тем, как свернуть на шоссе, ведущее в столицу. Предупредив маму, съезжаю на обочину, достаю мобильник и выбираю из списка номер, по которому слишком давно не звонила, я слишком давно не вспоминала это имя.

Сердце колотится, секунды идут, я жду ответа. Каждый гудок, кажется, длится вечность.

Ну вот.

Он берет трубку.

– Я готова вернуться в Париж, – только и говорю я.

– Я тебя жду.

Я улыбаюсь.

Давно пора вернуть краски в мою жизнь.

КОНЕЦ