Остаток вечера проходит как в тумане. Я стараюсь держаться, но внутри у меня что-то схлопнулось.

Мама с Леонаром, разумеется, заметили мое смятение и делают неловкие попытки со мной заговорить. Я от этого уклоняюсь, а от Амандины стараюсь держаться подальше. Мне даже поздравить ее оказалось не под силу, слишком больно, я спряталась в помещении литературной мастерской на первом этаже с бутылкой шампанского и пью из горла. И только и жду, чтобы все ушли, чтобы я смогла закрыться у себя в спальне и больше никого не видеть. Но последний внезапный поворот событий заставляет меня снова сделать над собой усилие. Мама тихонько стучится в дверь, я чувствую, что она слегка встревожена.

– Дорогая моя, я знаю, что сейчас лучше бы тебя не трогать, что тебе хочется побыть одной, но… – не совсем естественным тоном начинает она, – Вивианна пропала. Я слышала, как она завопила «боюсь щенят», когда Шиши лизнула ей ногу, а потом Вивианна убежала. Мы искали ее по всему дому и по всему саду, но она исчезла бесследно.

– Но Шиши не щенок. Короче… в ящики с шампанским вы заглянули?

– Люси, что ты говоришь!

– Кажется, я знаю, где она.

Встаю, выхожу из дома и без раздумий направляюсь к сараю. И разумеется, там ее и нахожу – Вивианна спит глубоким сном среди подушек, похрапывая и прижимая к себе бутылку шампанского. Леонар светит на нее фонариком – они с мамой явно успели обшарить все кругом.

– Я так и знал, что она здесь. Анник, я же говорил вам, что сарай храпеть не может!

– Не пытайтесь меня убедить, что вы услышали шум этими вялыми лопушками, заменяющими вам уши. Вам доверять нельзя.

Не оставлять же Вивианну ночевать в саду! И я решаю на эту ночь разместить ее в последней еще свободной спальне на третьем этаже. Но есть небольшая проблема – гостью надо туда затащить. Весит она немного, но одной мне все равно не справиться. И разбудить Вивианну не удается, я в третий раз пытаюсь ее растолкать, а она только бурчит «шампанское» и даже не думает пошевелиться. Остается только надеяться, что Вивианну не вывернет на меня, пока мы будем ее перетаскивать. Я высовываю голову из сарая и спрашиваю:

– Мама, поможешь мне отнести ее в дом? Одна я не дотащу.

– Я, кажется, не совсем еще развалина! – возмущается Леонар, размахивая своим карманным фонариком.

– Вы собираетесь нести ее, пристроив, как ребенка, на вашем искусственном бедре? Да нет, я просто подумала, что с палкой это будет сложновато. Но если в самом деле очень хочется – я вам ее уступаю, доставьте себе такое удовольствие.

Протягиваю ему безвольную руку Вивианны, но он ворчит:

– Да ладно, я просто так предложил, хотел чем-нибудь помочь.

Испепеляю его взглядом – этого довольно, чтобы он стушевался. Мне в самом деле не до шуток, и старик, должно быть, это чувствует. Мы с грехом пополам втаскиваем ее наверх по лестницам, натягиваем на нее старую футболку и укладываем в постель. Я ставлю на тумбочку большую бутылку с водой, кладу рядом аспирин – ей пригодится, когда очнется.

Покончив со всем этим, я запираюсь у себя с твердым намерением лечь и умереть.

У меня все смешалось, я не различаю дней и ночей. Мне хочется не думать, ничего не соображать, забыть про Амандину с ее сообщением о беременности. Каждый раз, как я об этом вспоминаю, мне будто нож в живот втыкают и кромсают внутренности, хочется взвыть, но я онемела. Идет дождь.

Дни неотличимы один от другого, у меня в голове туман, который только сгущается из-за таблеток, которые я глотаю без разбору. Транквилизаторы. Снотворные. И этот коктейль я приправляю черными мыслями и вкусом смерти.

Мама несколько раз пыталась ко мне подступиться, но у нее ничего не вышло. «Дорогая моя, ты бы сходила куда-нибудь. Пожалуйста. И старайся что-то есть. Я волнуюсь за тебя. Хочешь с кем-нибудь увидеться?» Но никакого ответа, кроме невнятного мычания, она не добилась. Мама даже приходила сказать мне, что Коко без меня скучает и безуспешно ищет по всему дому. А потом попыталась меня взбодрить, заговорив о писательстве и побуждая меня вернуться к моему роману: «я чувствую, что это будет бестселлер, тебе надо продолжать, разве ты не тоскуешь по своим персонажам?»

Тоскую я только по одному человеку.

И это призрак.

Обычно сочинительство для меня – спасение, лазейка и счастье. Но сейчас мне совершенно не до того.

Леонар тоже старается помочь. Оставил у двери моей спальни «В сторону Свана» и «Мадам Бовари» вместе с записочкой – «чтобы добавить немного красок», но я слишком устала, ни читать не могу, ни делать хоть что-то еще, неспособна их порадовать, снова включившись в жизнь.

Я уже не знаю, какой сегодня день. В коридоре тихие голоса. Кажется, кто-то трижды легонько постучал по дереву, но я в этом не уверена. И только когда дверь приоткрывается и за ней мелькает Леонар, я понимаю, что мне это не снится. И мама здесь – я слышу, как она ему шепчет:

– Давайте, может, у вас получится. Постарайтесь ее разговорить, это пойдет ей на пользу. Вперед!

– Но я…

Слышу негромкое «бум» и догадываюсь, что мама подтолкнула Леонара, чтобы он наконец переступил порог. Старик упирается, двигается еще медленнее обычного, можно подумать, боится войти. И я никогда раньше не слышала, чтобы он так мягко говорил.

– Люси?

Но я, уткнувшись в подушку, его перебиваю:

– Даже и не пытайтесь, Леонар. Но все равно спасибо.

– Я принес банку энергетика, подумал, вдруг вам это придаст сил. Мне обычно помогает…

Он ставит банку на тумбочку и топчется рядом.

– Можно мне сесть?

– Нет.

– Я, видите ли, старый и усталый.

– Леонар, прошу вас, не надо. Вам что, заняться больше нечем?

– Нечем. Так что я спокойно дождусь здесь, пока вы поделитесь со мной яростью и печалью, которые вас гложут.

– Долго вы репетировали эту заготовленную фразу с моей матерью? И что ожидаете от меня услышать? Я не хочу разговаривать, не хочу есть и не хочу пить «Ред Булл». Я хочу только спать.

– Поскольку вас это интересует – я репетирую эту заготовленную, как вы ее называете, фразу со вчерашнего вечера. А вы и так только и делаете, что спите.

– Вы меня еще этим попрекать будете?

– Люси, вы нам нужны. И библиотеке тоже. Народу приходит все больше и больше.

– Уверена, вы прекрасно справляетесь и без меня. Никому я не нужна. Чувствую себя бесполезной. Пустым местом. С вами такое было? Вы чувствовали, что без вас всем было бы намного лучше?

– Я представляю, как потрясло вас сообщение Амандины, но местным жителям правда хочется повидаться с вами и поблагодарить за все, что вы делаете. Они дорожат вами… как и мы.

– Такая сентиментальность – на вас это не похоже, Леонар. Дайте мне еще несколько дней, чтобы все это улеглось, хорошо?

Единственное, что я могу придумать, чтобы он оставил меня в покое – дать ему слабую надежду. И выбор оказывается безошибочным – через несколько минут Леонар, немного успокоившись, выходит наконец из моей комнаты, и я снова засыпаю.

Продолжение следует. Наутро ко мне в спальню входит мама, открывает окно – «надо проветрить и дать твоему мозгу кислород, чтобы он образовал новые нейроны» (на нее сегодня снизошло вдохновение), садится у моего изголовья и пристально меня разглядывает (я приоткрыла один глаз, чтобы в этом убедиться). Хотела бы я знать, какую уловку она испробует сегодня. Ответа долго ждать не приходится – мама частит скороговоркой:

– Вы уже пять дней никуда, кроме как в туалет, не выходите, ни ты, ни Вивианна. Послушай, ты не хочешь пойти взглянуть, как она там? С Леонаром, один он к ней в комнату войти не решается. А мы уже побаиваемся, не умерла ли она там.

Я натянула на голову одеяло, но теперь его стаскиваю и лениво переспрашиваю:

– Умерла? Не слишком ли вы все драматизируете?

– Клянусь тебе, даже не слышно, дышит ли она вообще. Ну пожалуйста, ты только к ней загляни, и все, а потом, если тебе так уж хочется, можешь снова лечь и спать.

Я неохотно выпутываю ноги из одеяла, потягиваюсь со странным ощущением, что все тело у меня полуживое и ни на что не годное, надеваю старый халат и под встревоженным маминым взглядом выхожу наконец из спальни.

– Я горжусь тобой, дорогая моя, ты представить себе не можешь, как приятно видеть тебя на ногах.

У меня зарождается страшное подозрение, и я, поднимаясь по лестнице, оборачиваюсь. Не могу удержаться и не спросить:

– Послушай, а Вивианна в самом деле там наверху, или это очередной ваш дурацкий способ вытащить меня из постели?

– Мы не такие извращенцы!

– Ага, как же!

– Люси!

У комнаты Вивианны я застаю Леонара с закрытыми глазами, припавшего ухом к двери. Он что, спит? Мама тычет его локтем, он вздрагивает, открывает глаза.

– Это не я!

Что на него нашло? Мама хмурится.

– Не вы – что?

Потуже затягиваю пояс халата и велю им успокоиться, некогда мне вникать в то, какие подлянки они друг дружке устраивают.

– Тише вы, помолчите, я хочу послушать.

В свою очередь припадаю ухом к двери, но из-за нее не доносится ни звука.

– Вы уверены, что она все еще там?

Они кивают, и Леонар спрашивает:

– Что делать будем? Люси, не хотите зайти, тронуть ее за руку и посмотреть, пошевелится ли она?

– Вы с ума сошли! А если она в самом деле умерла? У меня на всю жизнь останется травма из-за вашей дурости.

– Люси! – одергивает меня мама.

Я задумываюсь. Должен же существовать какой-то способ заставить Вивианну отреагировать, не входя к ней. Внезапно меня осеняет:

– Мама, где Шиши?

– У меня на кровати.

– Можешь ее позвать или сходить за ней?

Через минуту мама возвращается с собачкой на руках. Нежно поглаживает ее по голове.

– Что ты собираешься делать с моей Шиши?

– Ты ведь говорила, что Вивианна ее испугалась в день, когда мы открывали библиотеку? Так вот, если мы запустим Шиши к ней в комнату, по логике, это должно вызвать реакцию, правда?

– Детка, ты – гений!

Приоткрываю дверь, впускаю собачку в логово Вивианны.

– Ну вот. Через несколько секунд мы будем точно знать, умерла Вивианна или нет.

Мне трудно поверить, что я в самом деле такое произнесла. Молча делаю обратный отсчет на пальцах, а потом, поочередно взглянув на маму и на Леонара, одними губами произношу «один… два… три».

И слышу отчаянный визг:

– Неееет! Не надо щенка!

– Ну, вот вы и получили ответ. Не умерла она!

Если им требовалось еще одно доказательство, они и его получают секундой позже, когда Вивианна, растрепанная, с безумным взглядом, в трусиках и футболке выскакивает из комнаты, проносится по коридору и, хлопнув входной дверью, выбегает в сад.

Несколько дней спустя солнце, пробившись сквозь щели в закрытых ставнях, пробуждает у меня желание почувствовать его лучи на моей увядшей коже. Боль стихает. Немного. Мне хочется кофе. Неделю не хотелось вообще ничего, так что у первых обжигающих глотков вкус победы. Увидев меня на кухне, да еще и не в старом застиранном халате, мама улыбается и кидается обниматься.

– Все будет хорошо, дорогая моя, все будет хорошо. Я так рада видеть тебя на ногах, и выглядишь ты уже получше.

Коко неуклюже ковыляет к кухонному столу, рядом с которым мы стоим, не обращая на нас внимания, полностью погруженная в собственные мысли, потом останавливается и смотрит на меня с недоумением, будто никак не ожидала здесь увидеть. Наклоняет голову – можно подумать, хочет взглянуть под другим углом и убедиться, что это точно я. И, похоже, решает, что да, поскольку радостно вскрикивает и бросается ко мне. С этой минуты она ходит за мной по пятам, не отлипает, словно боится, что я снова исчезну. Как только я устраиваюсь с чашкой кофе за садовым столом, чайка взлетает ко мне на колени и, потоптавшись, замирает. Я почесываю ей голову, она жмурится с довольным видом, и я улыбаюсь. Улыбаюсь благодаря маленькой чайке. Какой простой иногда бывает жизнь.

– Коко, цыпонька моя, ты вообразила себя кошкой?

Чайка не шевелится, и я решаю, что она уснула.

Беру книгу, которую прихватила с собой, и стараюсь листать страницы как можно тише, чтобы не разбудить Коко. Скрип калитки отвлекает меня от чтения, и я осознаю, что настало время традиционного возвращения из булочной. И правда – в руке у Леонара привычный пакетик, и у меня сжимается сердце, когда я понимаю, что он виделся с Амандиной. Похоже, старик перехватывает мой взгляд и догадывается, о чем я думаю, потому что усаживается рядом и с удивлением смотрит на Коко.

– Я не стану спрашивать, почему у вас на коленях спит чайка.

– Большое спасибо.

– Зато скажу, что Амандина очень за вас тревожится. Она говорит, что звонила вам… раз десять, кажется. Я ей рассказал, что вы сразу после открытия библиотеки серьезно заболели и наблевали в доме по всем углам чем-то зеленоватым и попахивающим водорослями.

– Прелестно. Спасибо, Леонар. Не знаю, поверила ли она вам со всеми этими подробностями, но это очень мило с вашей стороны.

– Что вы намерены делать?

– Прямо сейчас – почитать.

Насупившись, он сердито на меня смотрит, и я чувствую, что старик вот-вот разворчится. Опередив его, прибавляю:

– Не злитесь, я прекрасно поняла, о чем вы хотели узнать… проблема в том, что я не имею об этом ни малейшего понятия. Я знаю, Амандина ничем не провинилась, она не заслуживает такого обращения, я не должна от нее отворачиваться. Но меня это просто убивает. А дальше что? Я буду смотреть, как растет ее живот и ее ребенок? Мне придется слушать, что сказал ей врач и что показало УЗИ? Я почти наладила свою повседневную жизнь, старательно избегая всего, что напоминает мне о Колин и о детях вообще. Я не могу видеть беременных женщин и младенцев, при виде коляски у меня слезы наворачиваются на глаза, и вся эта любовь между родителями и…

Голос у меня срывается… ну да, я должна радоваться за нее, но сейчас у меня попросту ничего не получается.

– Ладно, я думаю, что почитать Пруста – уже хорошо.

Мы улыбаемся друг другу, и я утыкаюсь в свой роман, а Леонар берется за «Правду о деле Гарри Квеберта» Жоэля Диккера.

Проходит несколько дней. Леонар помогает выбирать книги коротко стриженой девушке лет двадцати на вид, никак не старше. Она здесь не в первый раз, я уже видела ее и читающей во всех закоулках дома, и с любопытством шарящей по полкам. Очень трогательная, с большими голубыми глазами, кажется робкой, хрупкой и чувствительной. Когда она читает, уткнувшись в книгу, на ее прелестном лице написано счастье, она словно находит убежище в воображаемом мире. Пока я расставляю книги, появляется Вивианна. Встав передо мной, она без малейшего смущения говорит:

– Я пыталась поспать в историческом музее, но из этого ничего не вышло. Пробовала в вагончике туристического поезда, но скамейки там слишком жесткие, и вообще меня почему-то оттуда прогнали. В конце концов я устроилась в подсобке, где держу книги. И знаешь что? На книгах спать очень неудобно.

Поскольку она переоделась, я предположила, что Вивианна держит в подсобке какие-то вещи. И хорошо – не могла же она так и ходить в одних трусах, это неприлично!

– Могу себе представить. Но послушай… тебе не хочется снова найти работу в этой области? Предлагать людям книги. Пусть это будет не твой собственный магазин, но есть же еще какие-то книжные лавки…

Она смотрит на меня ошеломленно, я мягко беру ее за руку и веду за собой.

– Давай выпьем кофе в саду и поговорим? – на самом деле я не спрашиваю, а предлагаю.

Нельзя же оставить Вивианну на улице и без работы. Так что я варю кофе, и мы идем в сад, чтобы вместе что-нибудь придумать. Она с отсутствующим видом дует на кофе, обхватив руками чашку. На меня не смотрит, пока я не начинаю говорить.

– Вивианна, ты хотела бы пожить здесь, пока у тебя все не наладится?

– Жить здесь? С этим щенком?

– Это не… ну ладно, пусть будет щенок. Но Шиши совершенно безобидная собачка, и в любом случае это лучше, чем спать в сарае в саду у бывшего мужа. Или на книгах.

Она, похоже, напряженно размышляет, потом, глотнув кофе, наконец произносит:

– Думаю, ты права, мне лучше какое-то время пожить здесь. А насчет книг… знаешь, я их люблю, но пока не готова ими заниматься. Скоро смогу… но пока что нет.

Странно, но то, что она принимает мое приглашение пожить в нашем доме, меня успокаивает. Мне от этого легче. И я осознаю, что, возможно, заботиться о других – вместе с тем и способ позаботиться о себе.