Насибе неуютно на показе собственной коллекции, хотя ее команда сделала все возможное, чтобы не нарушать исламские нормы. Никакого алкоголя не подают, только соки и лимонады, все канапе, боулы и бургеры – с халяльным мясом. Для презентации арендовали два больших зала: один для мужчин, поменьше, а другой для женщин. Абаи – на расставленных по залу манекенах без лиц, на стене дрожит малозначащий видеоряд (глицинии, олеандр, хлопок). Показ мод без показа мод, и обстановка столь чинная, что Насиба могла бы быть довольна, – руководительница каким-то образом учла абсолютно все ее советы, уточнения и просьбы. Но довольной у Насибы быть не получается. «Так и созревают тираны», – думает она, нервно огибая женский зал по периметру. Столики украшены серебристыми воздушными шариками. Насибе так плохо, как не было уже много месяцев. Она одинока в Стамбуле, который хлопает ставнями на окнах, будто чайка крыльями.

Почти весь следующий день она ходит по гигантскому крытому базару, который не сильно отличается от задрипанного рынка ее родного города. Стамбульский гранд-базар, разумеется, побольше, испещрен мозаичными лампами и предлагает то желейные колбаски лукума, то ковры втридорога, однако Насиба ждала османской роскоши и этники, а уже часами пытается выбрать красивый платок из тканей, что годятся на полотенца или детские банданы, невыполнимая задача. Покидая вечером похожее на вокзал здание с квазивосточным ширпотребом, она забирает Малика с Ибрахимом из гостиничного номера, и все вместе они едят снег, политый сиропом, и гуляют по расцвеченным фонарями переулкам, над которыми высятся минареты.

Малик за год вырос сантиметров на десять, все намазы читает сам, напоминать ему больше не нужно. Насиба шьет ему летние бермуды, закрывающие колени: мужчины должны скрывать тело от пупка до коленей, но мало кто знает об этом даже среди соблюдающих мусульман, как будто скромность в одежде – только женская прерогатива. Надо запустить мальчишескую линию, думает она, а то длинных купальных шорт нигде не найти: все детские короткие, а взрослые мужские слишком уж болтаются на тощих ногах тринадцатилетнего подростка. В новых зеленых бермудах и широкой футболке с собственным принтом (над чашкой чая дым складывается в татарский растительный узор и контуры эчпочмака), он фотографирует ночной Стамбул и показывает Насибе самые удачные фотографии.

– Смотри, прикольно как без вспышки.

А вот Ибрахиму не нравятся ни фонари, ни восторг брата, ни город. Он не очень понимает, что чувствует, но проще всего вытянуть из этого колтуна нитку тихой злости. Он выцарапывает на скамейках грустных человечков и хочет поскорее в номер смотреть новые выпуски мультфильмов. Насиба смотрит на детей: так по-разному они изменились после развода родителей. Вспышек гнева обычно ждешь от тинейджеров, но в их семье все наоборот: подросток сравнительно спокоен, а пухлый семилетний карапуз жаждет уничтожить пространственно-временной континуум, вот Пинки, вот и Брейн, Брейн, Брейн.

Самолетом они добираются до южного края Турции, массивный халяльный отель стоит на самом берегу еще холодноватого моря. В два часа ночи можно прийти в столовую и поесть суп, эта опция в расписании приемов пищи так и называется – «ночная шурпа». Вечером людно, ларьки продают свежевыжатый апельсиновый сок и синий дробленый лед в стаканчиках, женщина с густо подведенными глазами разрисовывает руки гостьям отеля черной хной. Ибрахим бежит прыгать на батуте, Малик болтает с русскоязычными подростками. Насиба забирается в гамак, над соснами звезды.

Через несколько дней она покупает в холле отеля рядом с мусоллей коробку арабских сладостей с орехами, достает из чемодана две банки сгущенного молока, клюкву в сахаре и несколько химаров «Мадад» и едет встречаться со своей устазой по фикху. Она думала, что устаза увидится с ней где-нибудь в кофейне, но та приглашает ее домой. Насиба волнуется, путает этажи (турки считают первый этаж нулевым, поэтому отсчет неочевиден) и наконец звонит в белую дверь.

Лиза открывает почти сразу, и Насиба наконец узнает, как выглядит ее преподавательница – светлая, голубоглазая, в бежевом платке. Покрывать волосы перед женщинами необязательно, но по умолчанию это считается знаком уважения к собеседнице.

Они пьют чай вприкуску с гостинцами из России, и Лиза знакомит ученицу со своей дочерью Асией, обещает индивидуальный курс по исламским финансам, пересылает видео, где шейх-курайшит поясняет тонкости таджвида, и как будто без лукавства радуется, что у Насибы свой бренд. А еще Лиза между делом рассказывает, что недавно развелась и сейчас выдерживает идду, и это поражает Насибу: она и подумать не могла, что устазе знакомы тяготы развода.

В какой-то момент Насиба слышит знакомый звук рвущейся бечевки, на секунду замирает и снова размешивает давно растворившийся сахар в остывающем чае.