Утренний намаз начинается в три утра – это значит, что надо успеть поесть до трех. Перед рассветом в темноте есть почти не хочется, но можно пожевать орехи, хлопья, финики. Когда восход наступает позже, то после рамаданного намаза таравих длиной в двадцать ракаатов многие все же ложатся спать на пару часов. Весной и летом мало у кого так получается. Насиба не исключение – она весь месяц не спит до четырех утра и только потом ложится.

Ковид сократил большие ифтары, хотя Насибе кажется, что вечера с татарской куриной лапшой, лагманом и пловом ушли бы в прошлое и без пандемии. Сейчас ограничений нет, но фантасмагорически огромные званые ужины в месяц поста почти пропадают. Мусульмане собираются на ифтары маленькими компаниями или в одиночестве проводят время в прохладных весенних домах с темными углами, куда ложится мерцание ноутбуков с лекциями о посте и нашидами на арабском. Ледяная культура личных границ обкатывается после пандемии в ценность крохотных кругов и молчания. Малик впитывает новую норму безмолвия (нет запроса на комментарий – нет комментария), разными стилями пишет слово «самт» [98], рисует что-то метонимическое о масках, никабах и шлемах мотоциклистов.

Насиба тоскует по лунам, которые давным-давно прошли, после сухура [99] ей снятся душные сны о подземельях, где она бродит вместе с Юсуфом: они оба молоды и печальны, перешучиваются и пытаются вспомнить, почему оказались в катакомбах, похожих на руины их института. В реальности они разведены так безвозвратно, что Насибе уже пора забыть, как Юсуф выглядит. Но он все равно ей снится, юный, в черной бархатной тюбетейке, и она просыпается, облепленная ионами отчаяния. Пост скрадывает яркие чувства, и Насиба благодарна, что длятся эти дни без еды, длятся ночные намазы, длится серенький апрель ее маленького города.

Почти все религиозные уроки в эти тридцать дней останавливаются: предполагается, что пришло время для поклонения и покоя. Устазы-мужчины в последние десять суток остаются в мечети, не уходя из нее домой до конца месяца. Но чем прозрачнее и тоньше становится отчаяние Насибы, тем сложнее ей сосредоточиться на нематериальном. Рамадан усыхает в ее ладонях до гречки на сухур и боли в ступнях от утомительного стояния в намазе. Она не знает, как вкрутить обратно лампочки, – бессилие превосходит все цвета.

Насиба смотрит в соцсетях, как дети пекут печенье, чтобы угощать вечером соседей, как мусульманки отмечают «Мадад», показывая либо краешек платья, либо весь силуэт, прикрывая лица эмодзи-лилиями. Индонезийки проворно вешают бумажные фонарики над обеденным столом. Американки в платках цвета неба продают электронные книги с рецептами на ифтар. Южноафриканки поэтично рассказывают о вечернем бирьяни и утренних маффинах. Благотворительный фонд собирает деньги, чтобы вырыть колодец. Любое место мира принимает милостыню по окончании священного месяца. Насиба кликает на таргетированную рекламу акварельных принадлежностей и полчаса рассматривает кисти: овальные беличьи, плоские синтетические и просвечивающие походные с резервуаром.

Под утро она рисует платья оттенка талой воды, размокшего черного хлеба и прошлого бриллиантового апреля, в котором она еще была замужем. Это единственная в своем роде коллекция платьев, Тадж-Махал ее завершенному браку, корона дворцов, диадема печали. Она выкраивает к платьям длинные белые химары до середины бедра. Не выспавшись даже сильнее, чем обычно, Насиба засыпает днем, а к семи едет открывать пост к Мансуре. Младшего сына она берет с собой, Малик же сегодня ночует у Юсуфа: еще зимой, ближе к декабрю, когда замерзали лужи, а лобовые стекла автомобилей покрывались сугробами, ее бешеный тинейджер, вопреки метеорологии, оттаял и позвонил отцу сам, теперь между ними всяческое тепло и крепдешин понимания.

У подруги готов скромный ифтар, в отличие от прошлого года без ягод годжи и десертов из миндального молока. Ибрахим не постится и сразу хватает со стола пирожок с мясом, шамкает с набитым ртом: «Можно?» Насиба даже не одергивает его – она хочет пить, считает минуты до азана на магриб [100]. Дети идут расставлять синие и желтые фишки на аляповато раскрашенном поле настольной игры «Лудо». Еще двенадцать минут.

– Мне пришло в голову, что нет никакой исламской одежды. Есть просто одежда, длинные платья носят все время от времени. Я неправильно брендировалась.

– Смешное слово.

– Не говори. Мне в комментах уже рассказали бдящие конспирологи, что слово «бренд» означает «клеймо для скота».

Мансура цокает языком:

– Как ты это выдерживаешь?

– Да что тут выдерживать? Сумасшедшие бабки строчат ахинею.

– И тебе все равно?

Насиба щурится:

– Мне вообще почти всегда все равно.

Мансура качает головой:

– Не верю. Это твоя маска.

– Надеюсь, тканевая, – невесело шутит Насиба.

Мансура смотрит на часы на экране телефона.

– Азан.

– Налить тебе воды? – спрашивает Насиба, протягивая руку к кувшину с водой. – Грешник, если хочет прощения, может подавать другим воду.

И Мансура подставляет стакан под носик керамического кувшина.