На пешеходном переходе людно, поэтому Лиза не понимает, чье раздражение наполняет ее жаром, похожим на прилив молока. Она оглядывается по сторонам. Справа волочит ноги дед: волосы на голове зачесаны, словно скошенное поле с седыми колосьями. Слева переходит дорогу мать с тремя погодками, почему бы не она. Перед Лизой шумят подростки, незащищенные, бесстрашные, нервозные и настороженные. Она подходит к ним чуть ближе, чтобы сменить неприятную волну раздражения на более выносимую смесь возбуждения и тинейджерской неуверенности.

– Вот слушай, слушай, – один из них тыкает в другого телефоном.

Сдавленный голос из динамика произносит: «Лорел».

– Что ты услышал? – спрашивает тот, что с телефоном.

– Янни, – отвечает второй.

– Значит, у тебя молодые уши.

Второй подросток скептически растягивает губы в улыбке:

– Это чего значит?

– Аудиоиллюзия. Старики слышат: «Лорел». А мы нет.

– Какая чушь! – заносчиво восклицает девочка из той же стайки.

Лиза вышла купить молока и мяса, в серебре воздуха длится море. Она редко выходит, словно живет в бесконечном локдауне, и переводит касыду [90] и днем, и ночью, как будто у нее нет других занятий. Утром она варит на всех овсянку, днем суп, вечером расчерчивает тосты черной решеткой, следом дракона.

С Хамзой они не разговаривают, хотя, вероятно, ярости и обиды не осталось уже ни у одного из них. Лиза корит себя за опрометчивость. Почему она не умеет молчать? С чего она вообще решила, что честность важна в отношениях? Не может ли быть так, что самые крепкие браки, в которых каждый убежден, что его не обманывают, на самом деле построены на лжи, просто супругам хватает ума не делиться собственной нечестностью друг с другом?

Бабушка требовала от нее абсолютной честности, потому что мир небезопасен. Мир устроен так, считала Лиза в детстве, что обман разрушителен даже не потому, что формует предательство комом песочного теста, а потому что тебя могут не успеть уберечь. Будь честной, Лиза, иначе откуда я узнаю, откуда у тебя кишечный вирус? Будь честной, Лиза, иначе где мне тебя встречать после школы? Если Лиза утаивала хотя бы что-то, что было важно бабушке и что положено было ей говорить, то не могла уснуть и по девять раз обводила взглядом потолок: левый дальний угол, карниз, перебой в карнизе, карниз, правый дальний угол. С первого раза не получалось удерживать взгляд ровно, тогда надо было начинать отсчет до девяти сначала.

Но ценны для бабушки были только еда, стерильность, передвижения по городу и характер ссадин и синяков в подвижных играх. Плоскогорья Лизиной фантазии и ее интеллектуальные игры оставались неинтересны недремлющему оку гиперопеки. Поэтому Лиза прочитала в пять лет толстый сборник детских страшилок и не спала две недели, выдумала себе воображаемого друга и иногда закалывала его пластмассовым ножиком из дружеской ревности, перессорилась со всеми девчонками во дворе и подкидывала им в почтовые ящики витиевато написанные письма гнева. Слово всегда было главным ее союзником и врагом. «Словом можно убить, словом можно спасти, словом можно полки за собой повести» – она выучила стихотворение Шефнера еще до школы, про славу и родину ей не нравилось, но маршевое вдохновенное начало соединило ее нейроны так, что речь стала ее кладом, ее яхонтами и рубинами. Неудивительно, что она стала переводчицей. Неудивительно, что ее позвала исламская герменевтическая культура, воспевающая слово.

Райхан спрашивает ее в мессенджере:

без подвижек?

Лиза отвечает:

без

Райхан пишет:

не может же он вечно злиться

он не злится

а что тогда?

Лиза набирает длинное сообщение:

я не знаю, я вообще не понимаю, что его триггерит. он ко мне перестал подходить близко, ты представь только

может, он тебя боится?

да почему??? я же не ядерными боеголовками стреляю

хочет прайваси

Лиза пишет:

ненавижу прайваси

Ася записывает новое аудио, созвонившись с отцом. Замиль отвечает на ее вопросы об арабском языке, рассказывает про особенности мекканских и мединских сур [91], говорит о ковчеге и обитателях пещеры, которые спрятались, чтобы уберечь свою веру:

– Они уснули и проспали триста лет, ты можешь себе такое вообразить?

«Вот сюжет, о котором грезят изобретатели криокамер и сценаристы, препарирующие сюжет о Белоснежке, – думает Лиза, вслушиваясь в разговор бывшего мужа с их общей дочерью. – Вот почему Райхан сказала, что ей не приносит горечи чтение священной книги и сон. Во сне на самом деле есть нечто диковинное. Надо написать ей про асхаб аль-кахф [92], ей понравится аналогия».

Этой ночью Лиза засыпает необычайно быстро, и ей снится, как она впервые понимает, что ловит волны чужих чувств. Она забирает домой рыжего котенка и идет работать в магазин мебели, в отдел продаж. Ее новая способность помогает ей зарабатывать в десятки раз больше других продавцов и продавщиц. Достаточно просто находить в толпе несчастных, завистливых или потрясенных и предлагать им счастье, успех и покой в форме стула или серванта. В мире, который только осваивает алгоритмы, предлагающие по краям сайтов миллионы сумок, если на досуге ты ищешь, где купить сносный рюкзак, Лиза изобретает революционный индивидуальный подход в маркетинге. К середине сна она богата и опустошена: продажи наскучили, дар читать чужие состояния обернулся, как предполагает сюжет, бременем. Ее тошнит от перемен настроения: она рыгает неосвоенным чувством, только чтобы перейти от него к столь же неосвоенному другому чувству. В сновидении Лиза становится подозрительной и взбалмошной, совесть колет ее в печень и селезенку: «Нечестный заработок, грязные деньги». Хотя она не убивает, не ворует и за каждую продажу платит похмельем эмоционального истощения, совести все равно. Во сне Лиза все еще замужем за своим первым мужем Замилем и отчего-то только рожает Асю в разнообразно благожелательном роддоме. Дочка окутывает ее пролактиновым туманом, притупляет гиперэмпатию, свинчивает антенну. Замиль знает о даре Лизы, покупает ей витамины и дарит шармики для пандоры, которые пульсируют в ее руках, увеличиваясь и уменьшаясь. И внутренние гномы, разбивающие ее сердце алмазными кирками, наконец унимаются.

Лиза просыпается в день, где она снова холодна и снова варит овсянку.

– Мам, а можно что-то другое, не кашу?

– Можно грузинское блюдо ешь-чо-дали, – резко и громко отвечает Лиза.

Ася дуется. Лиза снимает кастрюлю с горячего круга варочной панели и идет в прихожую наклеивать пластырь на трещинку на пятке.