Салима родила быстро, за шесть часов, крупную большеголовую девочку. С утра она даже успела приготовить обед, и все шло предсказуемо, неторопливо. Боль на схватках приращивалась почти ласково, постепенно. Машина, правда, сломалась утром в день родов, и муж Салимы позвонил своему другу:

– Эмре, выручай.

Тот примчался на белой «шкоде» с пакетом инжира из своего сада и сиреневым шерстяным одеяльцем для малыша (сестры всучили, «вдруг забудут взять»). Пальмы звучно прядали листьями, как полотнами натянутого брезента. Асфальт у больницы был особенно шероховат, покрыт нагретой осенней пылью. Сбоку от главного больничного здания зеленела вывеска магазина с вещами для новорожденных, Салима пообещала себе зайти после родов – и зашла, на сгибе локтя красная автолюлька со спящим младенцем, темненьким, сморщенным, пушок на шейке, как у коричневого цыпленка. Салима берет несколько пеленок-коконов и останавливается у стенда с ванночками и игрушками. Она замирает, не может выбрать, какого цвета должна быть губка для малыша. Лучше взять зеленую или розовую? Или желтую? Ей кажется, что все зависит от цвета губки, они словно расширяются перед глазами. Салиме тяжело отвести взгляд от цветных пятен, дочка ворочается и хнычет. Салима просовывает розовую губку под один из зажимов на люльке, глупо было не взять на входе корзинку, в пояснице пульсирует тупая боль.

Дома она стрижет девочку, взвешивает состриженные волосики на кухонных весах, два грамма. Имам, муж Салимы, раздает в тот же день милостыню беднякам, садака равна стоимости двух граммов серебра. Спустя неделю они закалывают барана, точнее, дают Эмре поручение сделать это за них [69]. Жертвенное мясо Салима замораживает, а что не влезло в морозильный шкаф, жарит, угощает соседей горячей кавурмой [70] с луком. Дочка спит рядом с ней в шезлонге, такой тихий ребенок.

Лиза приносит в подарок гремящий белый шарик из органического пластика, ест островатое жареное мясо. Салиме тоскливо, Салиме неуютно, как будто это она девять дней назад родилась в осенний прозрачный мир. Всякая вещь сдвинулась со своего места и, возвращаясь обратно, немного не доехала до своего паза, не приткнулась куда надо. Лиза знает, это беби-блюз, но не уверена, что про беби-блюз знает Салима.

– Как ты, подруга? – тихо спрашивает она.

– Лучше всех, – суетясь над вогнутой жаровней, отвечает Салима.

Лиза словно живет в двух разных мирах. В одном из них все самопрезентуются, уверенные и молодые, говорят о движениях страдающей души. Это многословные каналы в мессенджерах, это Райхан с ее гибкими границами нафса [71], это ее терапевтическая группа с разговорами о внутренних тиранах, которых надо убивать внутренними лопатами для самокопания. Ее Ася – она тоже из этого мира с заниженным болевым порогом. И сама Лиза тоже строит здесь избушку, если не лубяную, то ледяную, временную. Но куда они все пойдут, с заниженным порогом боли, случись что? Если этот мир снял с себя функциональный тяжелый панцирь, как потом экстренно реанимировать внутреннего тирана, если ты его уже расчленил той самой лопатой? Что-то посреди сердца Лизы протестует против мягкого мира, где чувствителен даже шип бугенвиллеи, даже укус синей добродушной пчелы.

Но есть Салима, и она не знает про беби-блюз. Она ни за что не признается, что ей плохо. Она жарит мясо, кормит дочь молоком, она держит на плечах море, осень и вес оглушительной любви. Возможно, ей надо поговорить об этом. Все в том, другом, мире советует не нести, не принимать, не молчать. И Лизе стыдно, что она иногда считает, будто ее вселенная врачевания бабочек притягательней, чем отрадный мир Салимы, где на души надета зримо мерцающая кольчуга и люди умеют держать на плечах счастье и осень. Возможно, луна светит отраженным светом от мерцания наших кольчуг.