В дни, когда Лиза строила из полых пластмассовых кубиков высокий красный торт и посыпала его конфетти из мелко нарезанной бумаги, ее дедушка-летчик дневал в своем гараже («Жигуль»? «Волга»?). В будни она жила у бабушки в светло-коричневом доме, расчерченном белыми линиями на шероховатые квадраты, в каждом из которых помещалось по окну. Гаражи начинались где-то далеко, в заповедном лесу, что влево от подъезда, потом по ступенькам вниз и дальше по неасфальтированной дороге.

Та территория была подчеркнуто мужской: в гараж ходили только дедушка и дядя. Папа в гаражах не бывал, что намекало на какую-то его неполноценность, потому что он вообще машинами не интересовался, а где такое видано. Лизу не увлекали ни машины, ни футбол. И дело было не в том, что футбол и машины – мужские занятия. Ей просто хотелось быть как папа, который решал кроссворды, много читал, защитил кандидатскую и накрывал стол прозрачным стеклом, поселяя между двумя плоскостями свору букв-щеночков.

В рафинированно традиционном пространстве, где Лиза живет теперь, вечной женственностью она не бликует: не хозяйка, не мать года, не княжна без упрека, не кудрявая дива советской эстрады. В Союзе среди женщин как будто бы преобладал истероидный тип личности – женские штучки, возгласы, экзальтация, коей правит пустота. Этот феномен сегодня (в зуме включена камера) Райхан поясняет Лизе так:

– Да просто у них у всех один тип травмы в детстве. Наверняка ощущали себя одинаково брошенными или одинаково обделенными.

Лиза спорит:

– Думаешь, все так просто? Во все века родителям было по большому счету все равно, что происходит с детьми. Сейчас только стало не все равно, но тоже полно неблагополучных семей, в которых уже выросли девчонки. И среди них терминологически названных истеричек в тысячи раз меньше! Вот реально они словно размножались почкованием при социализме.

Райхан подтрунивает:

– Опять у тебя теория расходится с фактами? Откуда такая статистика? Тысячи – ты сама считала?

Лиза тушуется и хихикает:

– Нет, но я все равно права. Сейчас женщин такого типа, как наши мамы, очень мало.

– Потому что ты их не встречаешь?

– Зришь в корень.

Лиза, вне всяких сомнений, не похожа на свою маму. Лиза взвешивает свои решения на маленьком безмене и немного гордится бесстрастностью, что ей, конечно, не мешает сокрушаться об узкой щели эмоций. Но мама женственна, а значит, не похожая на нее Лиза не сможет стать по-настоящему хорошей женой для Хамзы. Для Замиля же не смогла. Счастливые мужья не дают женам три развода подряд.

Она говорила об этом с подругами, с терапевтом, еще с одним терапевтом, она говорила об этом даже с Замилем в одной из мимолетных постразводных переписок. Никто ее не винил.

Виноват был шмель, который укусил Замиля в тот день, и укус саднил, выращивая под сердцем бывшего ее мужа настороженность, виновата его не оттертая от грехов душа, виновата ожесточенность, виновата ссора, свернувшая не туда. Но ведь Лиза могла остановиться и не ссориться дальше. Разве не так сохраняют брак рассудительные женщины? И совершенно не играло роли, что бросают и рассудительных, и вспыльчивых, что ни один человек даже в традиционной консервативной парадигме, где обитает Лиза, не видит вздымающейся за ней вины. Винительный падеж не имеет предлога (на самом деле имеет, предлога нет только у именительного). Лиза боится, что все это повторится, как повторяются луны.

И эта невыносимая тайна! Надо рассказать Хамзе, что она видит его растроганность и ревность, благодарность и опустошенность. Она думает об этом так часто, что даже надпись Google в браузере прочитывает как «сообщи».

В один из облачных дней Ася и Сабина – дочка Райхан – созваниваются и записывают вместе один из первых подкастов.

– Безумие какое-то, – притворно возмущается Лиза. – Она читать еще толком не умеет, зачем ей это все?

Хамза посмеивается:

– Жалко тебе, что ли?

– Не жалко. Люди злые, не хочу, чтобы ее слушали злые люди. И вообще это нескромно, она девочка!

– Ей пять лет, она еще платок не носит даже. А людей бояться не надо, – бесстрашно говорит Хамза. – Глупо бояться творений.

Ася ставит перед собой диктофон с серым мышонком-микрофоном на длинном хвосте-проводе:

– Семья – это когда ты всех любишь, да?

Сабина кривляется и не замечает обращенного к ней вопроса. Ася берет в руки тонкую детскую книгу.

– Сегодня мы обсудим эту книжку. Ты читала «Зернышки дуа на каждый день»?

Сабина отвечает:

– Да, это я ведь тебе предложила про нее рассказать.

– Но я же ведущая, я должна так спрашивать! – обижается Ася.

Сабина сглаживает уголочек:

– Ладно… Читала. Я выучила из нее семь с половиной дуа на арабском.

– И что тебе больше всего запомнилось из книги?

Лиза шепчет Хамзе: «Сейчас Сабинка ответит, что запомнились дуа, которые она учила, и диалог замкнется».

Но Сабина отвечает по-другому:

– Что надо всех угощать финиками и раздавать денежки. И учиться читать священную книгу.

– Моя мама учит читать по-арабски. К ней приходят ученицы, и она читает с ними «Нуранию» [60]. Но сейчас они не приходят, потому что мама вышла замуж и переехала.

– Наверное, ученицы не знают ее новый адрес.

Лиза обеспокоенно смотрит на Хамзу, не разозлит ли его, что чужая ему девочка так спокойно рассказывает подружкам про брак его жены. Но ее муж невозмутим, она не чувствует у него даже нерезкого недовольства. Лиза снимает рыжий кошачий волосок с плеча Хамзы и проводит рукой по его локтю. Хорошо бы, чтобы не было никаких тайн.