Столица мнится сомкнутой, как губы, как двери, которые осторожно закрылись и не открываются, как страницы, и можно продолжать долго, и все равно не передать этой придирчивой купеческой неги. Малик счастлив, потому что эта весьма грустная поездка – его внеплановые каникулы, а он так вымотан, у него Древний Рим по истории, и это сплошные белые камни, и дроби по математике, и все вокруг него тоже дробится, разбивается о кафельный пол. Он понимает, что мама уехала не в Москву, а от папы, но это шьется грубым швом где-то на заднике новых декораций: вот рытвина, заполненная водой и лебедями, вот шпиль университета. И Малику можно просто искать дом-яйцо на улице Машкова и забыть, что он сам – смешанная дробь, которую надо делить дальше.

У Малика есть баллончики с красками и трафареты: он подписан на Бэнкси и старается во всем ему подражать. Он хочет рисовать что-то гневно политическое, но боится выглядеть глупо и отчаянно старается не сморозить чушь, репетируя интервью для известного журналиста.

– Все, что я делаю, – это мусульманский стрит-арт, – рассказывает он, ерзая в воображаемом сером кресле.

А воображаемый журналист показывает потрясающую эрудицию:

– Но, если я правильно помню, мусульманам нельзя рисовать живых существ.

Малик воодушевленно откликается, поправляя зеленую татарскую тюбетейку:

– Все верно, но я никогда не рисую черты лица. Изображать силуэты со спины и лица без глаз, носа и рта не запрещено. А вообще в основе моих граффити лежит арабский хатт.

– Хатт – это что?

– Каллиграфия, леттеринг, как мы бы сейчас сказали.

До интервью Малику еще далеко, у него пока что очень мало работ. Даже в столице граффити воспринимают как вандализм, а уж в маленьком городе совсем страшно выходить с краской и трафаретом, особенно если тебе двенадцать. Первым его граффити был рисунок баскетбольной корзины на заброшенном здании, а в сетку падала сизая луна, на которую краски не хватило, и она щерилась надломленным боком с половиной кратера. Потом он все экспериментировал со своим именем, превращая его арабское написание в пузатые кислотные буквы нью-йоркского стиля. Теперь он использует трафареты – это быстро и просто, можно подготовиться дома. Его рисунки не черные, как у Бэнкси, а темно-синие.

Оставить граффити на московских стенах – это вызов. Малик идет за Насибой по центру Москвы, та ведет за руку Ибрахима. Он рассматривает стены, одна другой ослепительней. В его рюкзаке маленький трафарет и баллончик с краской.

Когда они устают ходить по городу, Насиба предлагает зайти в ресторанчик – душный лофт с большой доской, где мелом написали нечитаемое меню. Малик сразу же говорит, что еще пофотографирует и придет.

– Мам, не волнуйся, я минут десять, ничего не случится.

Насиба хочет его одернуть: «Ну ты что, мы не в своем городе, что за дурацкие идеи», – но словно видит себя со стороны, несчастную женщину, от которой уходит муж и которая удерживает рядом с собой сына-подростка, не отпускает от себя даже на четверть часа. Картинка кажется ей отвратительной.

– Ладно, иди, что тебе заказать?

– Вегетарианскую пиццу, если будет.

На розовой стене переулка появляется небольшая надпись из арабских букв: буковка «мим» вписана в ромбовидную царапину на фасаде, «алиф» выглядит как стрелка, «лям» – как хоккейная клюшка, а «каф» начертан словно большая лампочка с вольфрамовой нитью внутри. Вся надпись – внутри идеально ровного круга, а тот, будто медальон, надет выемкой на неровность, бугорок в стене. Безделушка, колечко с автографом, закрасят через пять дней, но Малик будет гордиться своим рисунком еще несколько месяцев. В Москве он придумает несколько логотипов и, насмотревшись на дешевые арбатские сувениры, набросает провокационный лубок со слоганом «Даже матрешки носят хиджаб». Дома он отрисует несколько версий и наконец сделает не трафарет, как обычно, но принт для сумок и футболок. А математику сдаст на тройку, но кому нужна эта математика?