День стоит солнечный, сильный ветер кивает саженцами. Лиза готовит оладьи из смеси для овощных панкейков, там ячменная мука, измельченные помидоры и чеснок. Все органически выращено и пахнет перестроечной «Вегетой». Она добавляет яйца, масло и кефир, поцарапанная сковорода уже раскалилась. Оладьи выходят клеклыми, тяжелыми и масляными. Лиза достает из холодильника питьевой йогурт, ухает в чашки шоколадные подушечки – непятизвездочный завтрак готов.

Турецкий кахвалты [35] самозабвенно роскошен, даже в бедняцких домах всегда есть брынза, оливки, соленый творог, пересыпанный семенами черного тмина. Пекарни открываются рано, от горячих слоеных береков [36] и сладких булок с кунжутной пастой запотевает стекло витрин. Иногда они с Асей так завтракают, но обычно все же по-русски, с сырниками, оладьями или омлетами, реже овсянка или рисовая каша с тыквой, когда у каретной сладкой тыквы сезон. Ася просыпается быстро, и вот уже Лиза с умилением смотрит, как она ест сладкие квадратики, досыпая их в чашку из желтой пачки с кроликом в фазе мании.

Дочь спрашивает ее:

– А если бы ты не преподавала, то кем бы ты работала?

Лиза, не колеблясь, отвечает:

– Переводчицей.

– Это не считается, ты и сейчас переводишь. Хорошо, если бы ты не преподавала и не переводила, то что бы ты хотела?

Лиза прикидывает, что ответить дочери. Майнить криптовалюту?

– Кофейню открыть.

Лиза уверенно чувствует, что Асю захлестывает скепсис, и ее это очень забавляет. Пятилетняя дочь изгибает бровь (у кого она это подсмотрела?).

– Понятно. А что-то, – Ася замедляется, подбирая слово, – ну, более осуществимое?

Лиза не может сдержать смех:

– Школу б открыть еще хотела, учила б арабскому.

– Ясно. Тебе нравится открывать.

Днем, когда наступит детское время, они идут гулять по еще ветреной набережной, мимо садов и вилл, магазинов, где продаются апельсиновые деревья прямо в кадках, и автомастерских с ребристыми пончиками шин. Багрянистые соцветия гирляндой увивают низкие, чуть проржавевшие заборчики. Мускулистые корни представляются силой, способной выкорчевать весь дом; как странно, что бугенвиллеи сажают рядом с фундаментом, неужто турецкие садовники не знают, что эти ласковые цветы опасны.

Ася принимает как норму и это солнце над рябью моря, и раннюю весну, и турецкую речь вокруг. Школьники катаются на вейкбордах: розовые и красные прядки светятся в черных волосах, однотипные черные толстовки, зимний верх школьной формы, повязаны вокруг пояса, днем уже довольно жарко. Лизу трогают, изумляют и электроскутеры, и говорящие совята Фёрби, и восток из историй Шахерезады, вставший пред ней былью, миражом и стеной. Но ничто из этого не ворошит в Асе искры восторга. «Совсем неэкзальтированная девочка», – так она жалуется Райхан, телефон посылает скругленные по краям блоки текста.

Лиза пишет дальше:

тебе не кажется, что это странно? что мы, старые разочарованные тетки, восторженнее и позитивнее, чем пятилетний ребенок?

И Райхан сразу отвечает:

мои такие же, мы просто росли в депривации, вот нас всё и торкает

не всё, моя мама вообще могла восхищаться итальянскими сапожками

Райхан набирает:

а ты?

Лиза отвечает ей:

а я уже нет, у меня были и сапожки, и барби, и компьютер, не было только смысла жизни и моря

у Аси есть все

угу, и смысл жизни, и аппарат для сахарной ваты

🍬

прикинь, они будут хотеть только того, чего у них нет

может быть, срочно лишить их чего-нибудь?

себе дороже

Ася рисует мелками радугу и фантастические цветы, ее маска все время сбивается, она поправляет ее и пачкает фиолетовой, желтой, голубой пыльцой. Лиза садится рядом с ней и меланхолично продолжает рисунок: скрюченный алоэ, оранжевая лантана [37].

– Есть что-нибудь такое, чего ты очень-очень хочешь?

Ася, которой пять лет, восемь месяцев и одиннадцать дней, не мешкает ни секунды:

– Да, я хочу свой подкаст.