Почему он не возвращается? Почему он не позвонит мне в палату? Есть ли что-то более жестокое, чем такое ожидание? Лежать здесь, на больничной койке, и надеяться, что он вернется. Телефон у меня забрали, и связаться с ним сама я не могу. Это ужаснее, чем самый страшный кошмар. Итак, решено: я сматываюсь отсюда и отправляюсь на поиски Кайла. Ко мне наведываются медсестры с их стандартным набором развлечений: берут у меня кровь, дают таблетки, я принимаю их ― этот круговорот может продолжаться бесконечно. Оставшись наконец одна, я начинаю отдирать пластырь, который удерживает в моей вене иглу капельницы. Не успеваю я содрать его полностью, как в дверь стучат. Три громких уверенных удара. Кайл! Это наверняка он.

– Войдите! ― кричу я и в упор смотрю на дверь. Она открывается.

Первое, что я вижу, ― рыжие кудряшки врача, которая хлопотала вокруг меня в реанимации. Второй появляется моя история болезни, которую она держит в руке. Я разочарована, хотя изо всех сил пытаюсь это скрыть.

– Какие-то проблемы с капельницей? ― Она указывает на мою руку: полусодранный пластырь ― безмолвный свидетель моей неудачной попытки побега. ― Если игла тебя беспокоит, я могу позвать медсестру и…

– Нет, спасибо, ― неожиданно резко отвечаю я. ― Кожа зачесалась, вот и все.

– Моя смена через несколько минут заканчивается и… Я хотела убедиться, что с тобой все в порядке.

– Да, все хорошо, спасибо, ― не глядя на нее, тоном «уйди ты, ради бога» отвечаю я.

Однако она остается глуха к моим намекам.

– А где твои родители, Мириам? Здесь, в Овьедо, с тобой?

– Нет. ― «Да тебе не все ли равно?» ― Они уже вернулись домой, в… Виргинию.

– Извини, но тебе придется помочь мне разобраться в этой ситуации. ― Лицо ее горит от возмущения. ― Твои родители по религиозным причинам запрещают тебе делать операцию и все же они разрешают тебе путешествовать в таком состоянии?

– Я на коленях умоляла их, ― отвечаю я, пытаясь на ходу сочинить что-нибудь правдоподобное. ― Я не хотела умирать, не исполнив свою заветную мечту.

– А именно…

– Посмотреть мир.

– Понятно. ― По ее лицу ясно, что ей ничего не понятно. Она смотрит в мою карту и говорит: ― Здесь отсутствует кое-какая информация, например номер твоего паспорта, адрес…

– Да, э-э, он у меня не с собой, но я могу принести его завтра.

– Нет, Мириам, ― говорит она, чуть приподнимая бровь для убедительности. ― Ты, кажется, не осознаешь, насколько серьезно твое состояние. Тебе нужно остаться в больнице на ночь.

– Вы не можете меня заставить!

Это все начинает меня раздражать.

– Пожалуйста, успокойся; нервничать в твоем состоянии не очень полезно. Конечно, никто не заставляет тебя что-либо делать, и я отлично понимаю, что твоя религия не позволяет тебе согласиться на операцию. Однако… ― Она качает головой, морщит лоб. ― Ты еще ребенок, Мириам. У тебя вся жизнь впереди. Какой бог хотел бы, чтобы ты умерла, даже не попытавшись вылечиться?

Почему она вмешивается в то, что ее не касается? Я злюсь все сильнее, тошнота подкатывает к горлу, и я отвечаю презрительно:

– А какой бог хотел бы, чтобы я продолжала находиться в мире, где все без исключения страдают?

Она смотрит на меня с искренним сочувствием. Во взгляде ее зеленых глаз есть что-то, чему я не могу найти названия, но это согревает мое сердце, несмотря на охвативший меня гнев.

– О-о-о… ― наконец произносит она. ― Резкие слова для столь юной девушки. Но я знаю, откуда это идет. Я тоже так думала много лет назад. ― «Да ладно? Не верю». ― Я долго так считала, до тех пор пока не встретила одного пациента. Это был уже пожилой человек, и он полностью изменил мои взгляды на жизнь, и… ― Она указывает на край кровати. ― Можно?

Мой разум кричит, чтобы я запретила ей это, но моя голова кивает. Какая-то часть меня хочет слушать и слушать ее успокаивающий голос. Она садится рядом со мной. От нее сладко пахнет, я узнаю смесь жасмина и фиалки, и это радует меня. Моя бывшая приемная мать выращивала их в своем саду.

– Этого мужчину доставили в больницу после инфаркта, ― начинает она свой рассказ. ― Третьего инфаркта за год. Мы ничего не могли сделать, чтобы вернуть его к жизни. По крайней мере, мы так думали. Но через несколько минут его сердце снова забилось. Когда он пришел в себя, он рассказал, что увидел всю свою жизнь ― она промелькнула перед ним, как кинофильм. И он понял, что все страдания, которые он причинил и испытал, были бессмысленными и ненужными. Он понял, что причина всех страданий ― недостаток любви. «Тот, кто любит, никогда не страдает, ― сказал он. ― Страдает только тот, кто ждет, что другие дадут ему любовь, которую сам он не может почувствовать».

Эта история заставляет меня вспомнить простые истины, которые давно мне известны и которые я давно забыла, оставив их томиться в самом дальнем уголке моей души. И почему-то именно сейчас они как бальзам на рану. Добрая доктор приклеивает мне на руку новый пластырь и видит те слова, что сказала мне цыганка, ― несмываемый маркер действительно оказался несмываемым.

– Именно так, ― говорит доктор. ― Я потратила очень много лет на изучение медицины и поняла только одно. Никакая операция не исцелит разбитое сердце. На это способна только любовь, любовь, которую мы дарим, а не любовь, которую хотим получить.

Я молча наблюдаю за ней. Еще минуту назад я бы все отдала, чтобы иметь возможность поговорить с моей матерью, поплакать в ее объятиях, спросить ее совета, чтобы она утешала меня; но этого не случится, и мне все меньше и меньше этого хочется. Эта доктор, которую я даже не знаю, согревает меня теплом своего сердца, потому что ей хочется меня согреть, и мне хочется плакать, но не от грусти. Сдерживая слезы, я спрашиваю ее:

– У вас есть дети?

Мой вопрос заставляет ее почувствовать себя неловко, но она пытается скрыть это и отрицательно качает головой.

– Допустим, они бы у вас были, ― продолжаю я, ― и в подобной операции нуждалась бы ваша дочь. Что бы вы ей сказали? Посоветовали бы все-таки пойти на этот риск?

– Конечно. Я бы сказала ей, что всегда нужно продолжать бороться.

– Ну вот распахали бы ей сердце, а это бы и не помогло. И впереди только долгие и болезненные попытки поправиться после операции.

– В этой жизни так много красоты, если только научиться ее видеть… Несколько дней боли ― ничто по сравнению с шансом стать счастливой.

Ее слова отдаются во мне бесконечным ласковым эхом. Не то чтобы я до конца верю ей, но это уже неважно. Речи ее приятны и разумны. Ее слова заставляют меня думать о Кайле и о тех днях, что мы провели вместе.

– Если я решусь на это… ― я слышу свой голос как бы со стороны, как будто кто-то другой произнес эти слова, ― вы можете пообещать мне, что именно вы проведете операцию?

Тихая удовлетворенная улыбка скользит по ее тонким губам:

– Конечно.

Она заправляет мне за ухо выбившуюся прядь волос. Ее прикосновение ― теплое, но я чувствую холодок и одновременно приятную щекотку. Это новое для меня ощущение. Если бы мы встретились в другое время, я бы попросила ее остаться, поговорить со мной о всяком разном, но я не могу, не сегодня.

– Постарайся немного отдохнуть, Мириам, ― говорит она, вставая. ― Я приду и проверю тебя в восемь, когда начнется моя смена, и мы будем готовиться.

Она идет к двери, а меня вдруг как громом поражает: я только что сказала «да»? Неужели я согласилась на операцию? О господи. Я испытываю страх, какого никогда не ощущала раньше. Меня трясет от ужаса, и эта чертова машина начинает пищать, как сумасшедшая. Хватит. Я не поддамся панике. Доктор оборачивается и вопросительно смотрит на меня. Я делаю глубокий вдох, и звуковой сигнал машины приходит в норму. Она кивает и что-то записывает на моей карте. А я через окно смотрю на небо. Наступает ночь ― возможно, это последняя ночь в моей жизни. И я хочу провести ее с Кайлом. Поиски моей «матери» теряют всякий смысл, рушатся как замок из песка, превращаясь просто в фантазию, которая не может быть воплощена в жизнь. Теперь я чувствую, насколько абсурдно все это было ― вся моя жизнь была совершенно бессмысленной. Солнце никогда не хотело светить для меня, и в бесплодных попытках заставить его сделать это я отвернулась от других прекрасных звезд, что всегда были прямо у меня под носом.

Доктор направляется к двери, но снова оборачивается с задумчивым видом.

– Спокойной ночи, моя дорогая. Поспи немного.

И она уходит. Она не знает, что освободила меня от страданий, которые длились всю мою жизнь, бесконечной путаницы в мыслях, моего ничем не прикрытого безумия, и внезапно все, о чем я могу думать, ― это самая яркая звезда в моей жизни, Кайл. Где же он?

Я снимаю пластырь, капельницу и электроды, соединяющие меня с аппаратом, и очень медленно пытаюсь встать. Если я не ошибаюсь, моя одежда до сих пор лежит в шкафу.