Я должен был заставить ее обратиться к врачу. Я должен был все рассказать родителям. Я должен был… Я даже не знаю, что, черт возьми, я должен был делать, но что-то другое, не то, что я делал, что-то более разумное и… Успокойся, Кайл. Возьми себя в руки. Все три часа, что я провел в этой комнате ожидания, я повторял себе под нос эту мантру. Раз двадцать брался за телефон, чтобы позвонить родителям, но так и не решился. Я обещал Мие, что не сделаю этого. Все, что я услышал за это время: «Никакой информации пока нет», «Я не говорю по-английски» и «Врач свяжется с вами, как только мы узнаем больше».

Напряжение разъедает меня, поглощает, заставляет рвать на себе волосы. Неужели никто этого не замечает? Неужели никто не может положить конец этому кошмару? Судя по всему, нет. Придется действовать самому. Я подхожу к сестринскому посту.

– Что вы там с ней делаете? ― шиплю я.

– Por favor señor, siéntese[41], ― в сотый раз отвечает мне одна из медсестер.

Боже, ну хоть кто-то может сказать мне что-нибудь! Я поворачиваюсь к мужчине лет пятидесяти в белом халате ― он с озабоченным видом спешит куда-то по коридору.

– Извините, вы говорите по-английски?

Он качает головой, не останавливаясь, и даже, кажется, немного ускоряет темп. Какого черта он надел белый халат, если последнее, что он собирается делать, ― это помогать людям? Засранец. Я возвращаюсь туда, где сидел, и в этот момент рюкзак Мии съезжает со спинки стула и падает на пол. Я едва не плачу, как будто, уронив ее рюкзак, я уронил ее, подвел ее. Ждать так просто ― невыносимо. Поднимаю рюкзак и вижу в нем небольшой конверт. Достаю конверт и заглядываю внутрь исключительно из желания отвлечься, переключиться на что-нибудь другое, перестать концентрироваться на собственных страхах ― что она там страдает, чувствует себя одинокой и что я могу потерять ее. Внутри лежит ее паспорт и билеты на самолет. Я читаю ее имя на билете, пусть даже оно и не настоящее, но то, что я вижу, ранит меня, как обоюдоострый нож: у меня билет туда и обратно, а у нее ― только в один конец. Что, черт возьми, это значит?!

– Кайл?

Ко мне обращается врач в белом халате и со стетоскопом на шее.

– Ваша подруга Мириам попросила меня поговорить с вами.

Я вскакиваю на ноги, сердце бьется как бешеное.

– С ней все в порядке? ― выпаливаю я.

– На данный момент ее состояние стабильно. Из реанимации ее, по крайней мере, перевели.

Может быть, так оно и есть, но выражение лица врача не сулит ничего хорошего.

– Однако… ― наконец произносит женщина-врач, и я страшусь того, что сейчас могу услышать. ― У нее очень слабое сердце. Я понимаю, что ее религия не позволяет ей пойти на операцию на сердце. Она уже объяснила, что амиши рассматривают сердце как «душу тела», но это жизненно необходимо. Если она не сделает эту операцию… Она умрет.

– Я знаю… ― Притом слишком хорошо. ― А без операции сколько она проживет?

Она качает головой и смотрит на меня долгим, пристальным взглядом, прежде чем ответить, как будто знает, что ее ответ может разбить мое сердце.

– Месяц, неделю, пару часов…

Я беззвучно вою от отчаяния.

– Мы просто не знаем.

– Могу ли я ее увидеть? Пожалуйста, я должен ее увидеть. Я должен попытаться убедить ее.

– Да, конечно. ― Врач смотрит на часы на своей руке. ― Время посещений начинается через две минуты. Я провожу вас в ее палату.

Она ведет меня длинными бесконечными коридорами. Разум мой гудит, как потревоженный улей. Все кажется неуместным, слишком острым, грубым, словно нарисованная сумасшедшим картина в духе кубизма.