Когда мы наконец добираемся до кемпинга и заезжаем на участок, который нам выделили для ночевки, Мия уже крепко спит. Темнеет, над головой появляются первые звезды. Участок, который нам достался, просторный, защищен кустами и деревьями с пышной зеленой листвой и крошечными белыми цветами. Мие понравится. Я поворачиваюсь к ней.

– Мия, ― шепчу я нежно, но она сейчас далеко от меня.

Мы последний раз ели несколько часов назад. Когда проснется, она будет голодна, поэтому я решаю сходить в ресторан при кемпинге и взять там какой-нибудь еды. Открываю дверцу фургона, и на меня обрушивается пение сотен птиц, смешанное с трелями многочисленных сверчков и цикад, музыка и детский смех. Ветерок доносит сладкий, пронзительный аромат цветущих апельсиновых деревьев, навевая воспоминания о бабушке и ее доме во Флориде. Мы навещали ее как раз в это время года, и весь дом благоухал апельсиновыми цветами и печеньем с корицей (это ее фирменное блюдо).

Я улыбаюсь при мысли о том, как Мия проснется посреди всего этого. Черт, я снова думаю о ней. Я пытаюсь убедить себя, что причина этой зацикленности ― тот странный синдром, название которого я еще не нашел в интернете. Он заставляет все твои мысли сфокусироваться на чем-то или ком-то одном. Точно, так и должно быть. У меня сейчас в голове только одно ― Мия.

Выхожу с нашего участка и иду по посыпанной гравием дорожке. Она засажена кустами и оливковыми деревьями, которые скрывают от посторонних глаз палатки всех форм и цветов и людей рядом с ними. Место для ночевки выбрано очень правильно, здесь никто и не заметит наш вырвиглазно-розовый и лаймово-зеленый фургон. На некоторых участках я вижу родителей с детьми, на других ― парочки, а на третьих ― компании друзей. Люди переговариваются и шутят.

Рядом с неоново-красной палаткой сидят трое парней, потягивают пиво, слушают рок-музыку и хохочут во все горло. Когда я прохожу мимо, меня охватывает внезапный приступ гнева, у меня даже скулы сводит от ярости. Я останавливаюсь. Мне хочется наорать на них, начать крушить все вокруг, чтобы эта музыка перестала звучать, а дурацкие ухмылки исчезли с их лиц. Господи, ну почему никто не может хоть на миг отвлечься от суеты и взглянуть на жизнь чуть пристальнее? Как они вообще могут смеяться, зная, что последней, кто посмеется над ними, будет именно судьба? Делаю глубокий вдох, перед глазами снова встает Мия в придорожном ресторане, печально сгорбившаяся над своим куском пирога. И мирно спящая в нашем фургоне. Гнев сменяется стыдом. Черт, иногда мне кажется, что я схожу с ума. Но, может быть, я, наоборот, просыпаюсь от сладкого сна, в котором провел почти всю жизнь, ― когда воспринимаешь все хорошее как должное и веришь, что так будет всегда, ― и теперь наконец вижу жизнь как она есть ― теперь я знаю, что земля может уйти из-под ног в один миг, оставив тебя на дымящихся руинах.

Выбрасываю все эти мысли из головы, еще раз смотрю на веселую компанию и мысленно извиняюсь перед ними. Продолжаю свой путь к ресторану, уже более быстрым шагом. Меньше всего я хочу, чтобы Мия проснулась в одиночестве и у нее случилась очередная паническая атака, или, что еще хуже, чтобы она подумала, что я ушел и бросил ее.

Деревянные столы на террасе при ресторане покрыты скатертями в синюю клетку. Здесь людно. А внутри, к счастью, никого нет, если не считать ведущего в телевизоре. Он что-то рассказывает, но на него некому смотреть. С террасы поднимается пожилая женщина в желтом фартуке и подходит ко мне.

– ¿Puedo ayudarle, joven?[7] ― дружелюбно улыбаясь, спрашивает она.

– О, простите. Я не говорю по-испански. Вы говорите по-английски?

– Немного.

– Отлично, ― говорю я и продолжаю медленно, как можно четче выговаривая слова: ― Я ищу какую-нибудь еду для моего друга, который любит традиционную кухню. Не могли бы вы порекомендовать что-нибудь?

Она хмурится и кусает нижнюю губу. Видимо, «немного» английского следовало воспринимать буквально.

– Типичный испанский, ― говорю я и подношу воображаемую вилку ко рту. ― Типичный. Есть.

– Ah, típico, claro[8]. ― Лицо женщины светлеет, она кивает.

Жестом она приглашает меня следовать за ней к бару и указывает на то, что выглядит как большой круглый желтый пирог.

– Омлет. Картофель. Вкусно. ― Она жестами показывает, что действительно будет очень вкусно. ― Хорошая еда. Хорошая.

Я киваю и прошу ее дать мне две порции этого хорошего вкусного омлета, плюс два кусочка чизкейка, который замечаю на витрине с десертами. Это не лимонный пирог и, вероятно, не самый лучший испанский десерт, но это, по крайней мере, торт, а значит, мы сможем хоть как-то отметить день рождения Мии.

Пока женщина собирает мой заказ и выкладывает все на поднос, я делаю несколько снимков и отправляю их маме. Пять секунд спустя я получаю селфи с ней и папой, а также смайлик-поцелуй и пару красных сердечек. Я улыбаюсь про себя.

Когда я, держа в руках поднос, полный еды, возвращаюсь к нашему фургону, раскрашенному в кислотные цвета, уже совсем темно. Сейчас, в полумраке, розовый на его борту не так режет глаз, да и цветы тоже. Он все-таки не настолько кошмарен, думаю я, и тут темноту разрывает вспышка камеры. Оборачиваюсь ― какая-то парочка фоткает наш фургон, словно это туристическая достопримечательность. Они улыбаются мне, дружески машут руками и уходят. Я удивлен, что это маленькое происшествие не разозлило меня. Без сомнения, это еще один симптом моего нынешнего синдрома.

– Мия? ― Я подхожу к боковой двери фургона и жду несколько секунд, но внутри нет никаких признаков движения. Пристраиваю поднос на здоровое колено и как-то умудряюсь открыть дверь. Мия лежит все так же, свернувшись калачиком, как и полчаса назад, когда я уходил. За все это время она даже не пошевелилась. Я пробираюсь по узкому коридорчику между кроватью и передними сиденьями, ставлю поднос на стойку, которая заменяет нам кухонную поверхность.

– Эй, Мия, я принес ужин, ― шепчу я. Тишина.

Как можно спать настолько крепко? В дверь фургона задувает прохладный ночной ветер. Роюсь во встроенных шкафах в поисках чего-нибудь теплого. Аккуратно укрываю ее парой легких одеял и убираю волосы, упавшие ей на лицо.

Почему-то стоит мне взглянуть на эту эльфийку, и я сразу расслабляюсь, забываю, что я ― тот урод, который убил Ноа. Пусть всего лишь на несколько мгновений, но забываю. Тем не менее сидеть и смотреть на спящую Мию всю ночь напролет было бы странно, даже с учетом моего странного синдрома. Встаю и задвигаю дверь изнутри, стараясь не шуметь, и, конечно, спотыкаюсь о ее открытый чемодан, который торчит из-под кровати.

Наклоняюсь, чтобы подвинуть его. Вся ее немногочисленная одежда ― очень, очень поношенная. И уж точно ни при каком раскладе сама себе она бы такую не купила. Рядом лежат три дневника в кожаных обложках, с завязками. Беру один. На обложке написано «Дневник I. Автор Амелия Фейт». Распутываю завязки и открываю его на первой странице. Она вся в сердечках и единорогах, нарисованных цветными ручками. В верхней части страницы написано: «Все, о чем я спрошу тебя, когда мы наконец встретимся».

Черт, что я делаю? Меня охватывает чувство неловкости, и я закрываю дневник и кладу его на место. Замечаю рядом пучок цветных ручек, стянутый резинкой, и у меня появляется идея. Сначала она кажется мне обидной, даже немного жестокой, но это, возможно, единственный способ решить проблему с ее гардеробом. Кроме того, это будет моим подарком: я вел себя с ней как последняя скотина и вот теперь заглажу свою вину.

Я оставляю чемодан открытым, как и нашел его, и включаю подсветку на вытяжке. Снимаю пластиковый осветительный кожух с потолка, беру ее цветные ручки и подношу их кончики к теплым лампочкам. Теперь остается только ждать.