А вот настоящая жизнь: мы с Джадом все-таки женимся.

Да, мы с ним женимся.

Я это знаю, потому что сейчас июнь и мы поселились в пляжном домике в Уэллфлите на всю свадебную неделю. Папа с Мэгги спят в одной комнате, я – в другой, Хендрикс и Ариэль – в третьей, в конце коридора. Их мальчишки ночуют в спальных мешках на открытой веранде. Вся столовая нашего пляжного домика заставлена коробками с льняными салфетками, свечами, подсвечниками, фарфоровыми тарелками и свадебными подарками – все как положено на полноценной, настоящей свадьбе, какие бывают в кино. Свадьбе, подготовленной и проведенной под чутким руководством Мэгги Линнель, начинающего, но, безусловно, талантливого организатора свадебных церемоний.

Каждый занят своим делом. Джад поселился в другом пляжном домике со своими родителями. Они постоянно приходят к нам и мило интересуются, не нужна ли помощь. Мэгги, благослови ее боже, поручает Дейзи Ковач сортировать столовое серебро, которое перебиралось уже тысячу раз.

Папа, Хендрикс и Джад подстригают траву на лужайке, Ариэль расставляет повсюду цветочные горшки. Следит, чтобы у нас на веранде постоянно стоял огромный кувшин с домашним лимонадом. Мальчишки чистят пляж граблями. У нас запланирована репетиция праздничного пикника на морском берегу.

У меня ноет в груди. Я наблюдаю, как Джад смеется вместе с моим папой и братом. Он не подходит ко мне, не садится со мной на веранде, не пьет лимонад. Он вообще не смотрит в мою сторону, хотя жениху вроде бы полагается бросать на невесту нежные, нетерпеливые взгляды. Но нет. Мои ожидания напрасны.

У меня так колет сердце, что я начинаю всерьез опасаться: а вдруг это не просто волнение, а какая-то смертельная болезнь? Было бы очень обидно не дожить до собственной свадьбы. Хотя, раз уж гости все равно соберутся, может быть, здесь же, на пляже, меня и проводят в последний путь. Совершат поминальную службу у моря.

Свадебная подготовка идет полным ходом. Мэгги во всем своем великолепии носится как угорелая, чтобы все предусмотреть, все успеть и ничего не забыть. Она постоянно кому-то звонит, общается с родственниками и друзьями, которые приедут на выходные, организует совместные обеды, бронирует столики в гостиничном ресторане, записывает всех желающих к парикмахеру и на маникюр.

Папа очень старается. Может быть, он просто счастлив, что человек, который всегда ему нравился, согласился взять меня замуж. А может, он знает, что я умираю, и не хочет, чтобы наши последние дни проходили под знаком вражды. Он со мной разговаривает, причем сам начинает беседу. Задает непритязательные вопросы о Мистере Свонки, о моей работе, о том, где мы с Джадом будем жить. Он улыбается больше обычного.

Мэгги сказала мне по секрету, что сейчас они вместе ходят на консультации по брачно-семейным отношениям. Его идея. Индивидуальная терапия не принесла ему пользы. Лучше прорабатывать все вопросы вдвоем. Тоже его идея. Теперь он приглашает ее на завтрак в кафе по субботам и не забывает спрашивать, как у нее дела. Он уже не так злится, когда слышит грохот строительной техники. По вечерам они вместе сидят на веранде, держась за руки.

Это уже кое-что – на самом деле, очень многое.

Я твержу себе: «Все хорошо. У меня все хорошо». Я где-то читала, что, когда ты улыбаешься, на лице активизируются мышцы, отвечающие за поднятие настроения. Что-то вроде того. В любом случае улыбаться нужно почаще. Особенно когда ты выходишь замуж.

Позавчера я рылась в сумке в поисках чековой книжки, чтобы расплатиться за заказанные цветы, и мне на ногу вывалился Громео. Скорее выпрыгнул, если хотите знать правду.

Да, я привезла его в Уэллфлит. После свадьбы я, наверное, верну его Адаму. Отправлю внутренней офисной почтой. И приложу коротенькую записку.

Я напишу: «Соскучился по Гжульетте».

В четверг наконец приезжают мои друзья, заселяются в гостиничные номера, а вечером мы долго гуляем по пляжу. Я говорю, что у меня ощущение полного дурдома. Мне отвечают, что это нормально за двое суток до свадьбы. Так бывает у всех. Я объясняю, что нет, тут другое, другой дурдом, больше связанный с мыслями «Что я делаю? Точно ли мне это надо?». Мне отвечают, что да, именно этот дурдом и имели в виду.

Они просто не понимают.

Если честно, мне кажется, что проблема в двух свадебных платьях.

В двух моих свадебных платьях, что висят в шкафу у меня в комнате. Одно – для Фронси из лагеря Тенадж, другое – для Фронси из лагеря Мэгги. Хотя, наверное, это как-то уж слишком просто. И даже смешно, потому что и та и другая – это одна и та же Фронси. И обе они – это я. У меня было целых четыре месяца, чтобы решить, какое именно платье я надену на свадьбу.

Но я до сих пор не решила.

И до сих пор не сочинила текст своей свадебной клятвы.

Я честно пыталась, но не смогла.

В конце концов я говорю Джаду, что мы просто-напросто повторим слова клятвы, которую зачитает мировой судья, а Джад мне напоминает, что никакого мирового судьи не будет, церемонию проведет Рассел, получивший специальный сертификат от какой-то бутафорской церкви чего-то там и теперь может заключать браки для всех желающих. О чем я, конечно же, знала. Просто мне сложно держать в голове столько разных подробностей. В общем, нас обвенчает Рассел. Рассел с его шикарной прической. А Рассел, говорит мне Джад, – музыкант. Он не знает, что говорить. Поэтому нам надо составить для него речь.

Может, он просто споет нам песню? Пусть вместо речи споет нам песню, говорю я Джаду. Почему нет? Можно переложить слова клятвы в песенный формат, пусть Рассел будет солистом, а мы – хором. Он как бы спрашивает, мы ему отвечаем, и все – мы женаты. Получите и распишитесь.

Джад смотрит на меня долгим взглядом, поджимает губы и идет на пробежку. В последнее время он часто спасается от меня на пробежках. Я его не виню. Мне бы тоже хотелось пойти пробежаться, чтобы спастись от себя.

И вот, как говорится, не успеешь и глазом моргнуть, наступает суббота. День ясный и солнечный, дует легкий ветерок, по синему небу плывут облака, похожие на тонкие белые перышки. Высокие травы легонько колышутся на ветру. День прямо-таки идеальный для свадьбы.

Мэгги заглядывает ко мне в спальню и говорит, что Рассел уже ждет внизу, просит текст свадебной клятвы. Я спускаюсь к нему на кухню в своем домашнем шелковом кимоно и сообщаю, что не смогла ничего написать. Я честно пыталась. Но не смогла. Извини.

– Может быть… сочинишь что-то по-быстрому прямо сейчас? – Он проводит руками по своим роскошным блестящим волосам, что говорит о предельном волнении. Потому что испортить прическу – для него это немыслимо.

– Наверняка есть какие-то стандартные фразы для церемонии, – говорю я.

– Может, и есть. Но знаешь, Фронси, я все-таки не настоящий священник, так что меня никто не посвятил во все тонкости церемоний. И мне не прислали уведомления, что мне и правда придется внедриться в ряды служителей культа. Хотя, может, я просто его пропустил. А теперь я уже не успею ничего изучить. – Он поднимает ладони вверх, мол, смотри, я с пустыми руками.

– А что говорили вам с Сарой на вашей свадьбе?

– Да кто его знает? – Он тяжко вздыхает, прислонившись плечом к дверной раме. – Ты что, правда не знаешь, что хотела бы сказать Джаду?

– Да, я правда не знаю, что хотела бы сказать Джаду.

В кухню входит Мэгги, на ходу вытирая руки полотенцем.

– Рассел, – говорит она. – Я сварила фруктовый компот. Хочешь попробовать? Сейчас мы дадим Фронси кофе и отправим ее наверх, и, может быть, она сумеет что-то придумать.

Она очень добрая, наша Мэгги. Я с благодарностью принимаю чашку кофе и возвращаюсь к себе наверх. Мэгги кричит мне вдогонку:

– Милая, напоминаю: церемония начнется в полпятого. Так что, если можно, поторопись. Эмбер придет делать тебе прическу в половине двенадцатого, а сейчас уже без двадцати одиннадцать. – Я слышу, как она обращается к Расселу: – Вряд ли она что-то напишет, если уж до сих пор ничего не придумала. Давай поищем в интернете. Там наверняка что-то найдется.

Я понятия не имею, кто такая Эмбер, и что она собирается делать с моей прической. Это знает лишь Мэгги. Я честно пытаюсь выжать из себя хоть что-то для свадебной клятвы. К приходу Эмбер у меня даже записана первая строчка: «Привет, Джад. Мы с тобой знаем друг друга практически всю жизнь».

И что дальше? Я могла бы рассказать о великих моментах нашей совместной истории: как он рыгнул на занятии в детском саду, как я увезла его в Канаду, когда его бросила Карла Кристенсен, и просто слушала его бесконечные рассказы о ней. Как он отвез меня на автовокзал, когда я решила сбежать к Тенадж. Наш разбор свиданий. Наш ресторанчик у дома. Жареные баклажаны с хумусом.

Это явно не то, о чем следует упоминать в свадебной клятве. Внутри все сжимается от одиночества и тоски. Это единственные настоящие моменты, которые есть у нас с Джадом.

Эмбер пришла в джинсах и черной футболке. У нее совершенно роскошные черные волосы и накладные ресницы, такие большие, что кажется, будто у нее на веках сидит по тарантулу. Смотрится жутковато, сказать по правде.

Она говорит:

– Ну что, милая? Делаем высокую прическу?

– Нет. Не надо высокую.

– Большинство невест делают высокие прически.

– Значит, я в меньшинстве.

– Ну да. «Большинство» – это не значит, что «все». – Она приподнимает прядку моих волос и дает им упасть. – Они сильно вьются.

– Да.

– Я не совсем понимаю, какую прическу ты хочешь. С кудрявыми волосами особо не развернешься.

– Очень верно подмечено. Я всю жизнь с ними мучаюсь.

– Даже не знаю, что с ними делать. Какой ты хочешь пробор, прямой или косой?

– Косой. Как сейчас.

– Хорошо. – Она принимается бережно расчесывать мои кудряшки. – Знаешь что? Я бы вообще их не трогала. Пусть остаются как есть. Ты не против?

– Не против. Я так и хотела. Сегодня, по сути, самый обычный день.

Эмбер задумчиво глядит на меня:

– Хочешь, посыплем их блестками?

– Нет!

Еще минут пять она просто расчесывает мне волосы, а потом говорит:

– Ну вот. Вроде бы все.

– Спасибо. Можно задать вопрос?

– Да, конечно.

– Вы когда-нибудь встречали невесту, которая передумала прямо в день свадьбы и не стала выходить замуж?

– Нет, – отвечает она и встревоженно моргает, так что тарантулы у нее на глазах легонько подпрыгивают. – Это все от волнения, милая. Это нервы. Так бывает у всех. Но ты не переживай. Все будет хорошо.

Я выбираю белое платье. Мэгги помогает мне его надеть и приводит фотографа по имени Элейн, которая деловито документирует процесс. Вот Мэгги надевает на меня фату. Вот мы с Мэгги стоим у окна и одухотворенно глядим на улицу, предположительно – в светлое будущее. Вот я смотрюсь в зеркало. Вот я крашу губы. Вот я со спины, платье с фатой создают впечатление, что я воспаряю из скопления белых облаков.

Потом фотограф уходит снимать гостей, которые уже начали собираться.

Мэгги восхищается:

– Потрясающе выглядишь. Даже твой папа заметил. Он уже несколько раз повторил, что сегодня ты просто роскошна.

– Сказать тебе правду? У меня ощущение, что это все происходит с кем-то другим. Что я просто играю роль в пьесе.

Она пожимает плечами.

– Так часто бывает, когда происходят случаются важные в жизни события.

– Кажется, у вас с папой все хорошо.

– Да, – отвечает она и добавляет, задумчиво глядя на меня: – И знаешь, что самое безумное?

– Да! Мне нужно услышать что-то безумное! Хотя оно все равно наверняка недотянет до того безумия, что творится сейчас у меня в голове.

– Это все благодаря твоей маме.

– Что именно благодаря моей маме?

– Мы смогли совершить поворот в нужную сторону. Это из-за ее слов. Что он всегда любил только меня, а ее по-настоящему не любил. Для меня эти слова изменили прошлое. Правда. Я всегда думала, что была для него на втором месте, и теперь понимаю, что это я не пускала его к себе в сердце. Это я была сердитой. Все эти годы я на него злилась. И сама же его и отталкивала. Я была рядом, вроде делала все, что должна была. Но я лишь выполняла свой долг. Вовсе не из любви. И не ради любви.

Да, так и есть. Я смотрю на нее и вспоминаю, какой она была жесткой. И какой мягкой стала теперь, по сравнению с той, прошлой Мэгги.

Она кивает.

– Забавно, да? Что это она вправила мне мозги? – Она улыбается. – Наш консультант по вопросам семьи и брака говорит, что иногда мы выдумываем для себя какую-то историю и держимся за нее, пока сами не начинаем верить, что это правда, а потом просто не можем от нее отказаться.

– Да, наверное, – соглашаюсь я.

– Кстати, Тенадж уже здесь. Я ее видела. Сказать ей, чтобы пришла к тебе? Я вдруг подумала… Ты, наверное, хочешь сфотографироваться и с ней тоже.

– Она, должно быть, рассказывает всем гостям о Вселенной. И о том, что себя надо любить.

– Наверняка.

– Я думаю, она сама скоро придет, чтобы просветить и меня. И кто знает? Может быть, это поможет.

– Да, может быть.

Я вижу свое отражение в зеркале на другом конце комнаты и сама себя не узнаю. Как будто смотрю на кого-то другого. Все, что сейчас происходит, происходит с кем-то другим. Не со мной.

– Мэгги, скажи мне одну вещь. – У меня пересыхает во рту. – А что, если Джад – это просто история, которую я для себя сочинила, и на самом деле мне вовсе не нужно выходить за него замуж? Тут явно что-то неправильно. Не так, как должно быть.

Она долго смотрит на меня.

– Я тебя понимаю. Но вы с ним дружите много лет. Он замечательный человек, у него много хороших качеств, и… – Она умолкает, сглатывает слюну и снова смотрит на меня. – Но, наверное, хорошие качества – это не главное. Тебе надо прислушаться к своему сердцу и разобраться в себе, Фронси.

– Я думала, что уже разобралась.

– Так многие думают, а потом выясняется, что нет.

– А вдруг я начну разбираться и пойму, что совершила ошибку?

– Ну так все можно исправить. Расслабься. В этом случае ничего необратимого нет.

Я сажусь на кровать.

– Фронси, может быть, я тебе этого не говорила, но я хочу, чтобы ты знала, – продолжает Мэгги. – Что бы ты ни решила с Джадом, я все равно тебя люблю. Для меня важно, чтобы ты была счастлива.

– Но ты так готовилась к этой свадьбе.

Она стоит, крепко сжимая дверную ручку.

– За меня не волнуйся. Я тебя люблю и хочу, чтобы ты была счастлива. Понимаешь? – Она на миг умолкает и пристально рассматривает меня. – Я пришлю к тебе Тенадж.

Я лежу на кровати, смотрю в потолок, и тут дверь открывается и входит Тенадж. Как волшебное видение в стиле бохо – сплошной шелк и бархат во всевозможных оттенках розового и сиреневого. И в шикарных ковбойских сапогах.

– Погоди, – выпаливает она прямо с порога. – Почему ты не в платье?

Я совершенно забыла об этой неловкой подробности. Тенадж не знает, что было на следующий день после нашей с ней феерической встречи в городе. Не знает, что Мэгги купила мне традиционный белый наряд в самом обыкновенном свадебном магазине для самых обыкновенных невест.

– Я в другом платье, – говорю я безучастно. – У меня их два.

– Но зачем? Почему?

– Это сложно объяснить.

– А ты попробуй.

– Ну ладно. Попробую. – Я с трудом узнаю собственный голос. – У меня как бы два «я». Две половинки. Раньше мне было проще: я была то Фронси, то Фрэнсис. А теперь, когда Мэгги называет меня моим настоящим именем, я Фронси все время. Но не сейчас. Это платье Фрэнсис, так?

– Это определенно платье Фрэнсис.

– Ну вот. – Я смотрю на свое пышное белое платье из кружев и органзы. – Может быть, в нем я сумею заставить себя выйти замуж. А то гости уже собрались, и все ждут невесту.

– Да тебя, в общем, никто не торопит. Сегодня чудесный солнечный день. Люди прекрасно проводят время. Пьют коктейли, гуляют по пляжу.

– А где Джад?

– Джад – это статный красавец с бутоньеркой в петлице?

– Да, наверное.

– Он беседует с Хендриксом. С ним все в порядке.

– Хорошо. А я пока полежу здесь и подумаю.

– Да, полежи и подумай. И может, надумаешь переодеться в свое платье бохо?

– Пока точно нет. Сейчас во мне преобладает сторона Фрэнсис. – Я наблюдаю за Тенадж. Она стоит у окна и смотрит во двор. – Скажи мне вот что. У тебя было четыре свадьбы. Сколько раз ты сомневалась и думала, что совершаешь самую страшную в жизни ошибку?

Она смеется.

– Ни разу. Я всегда верила, что нашла свое счастье.

– Даже с моим папой?

– Особенно с твоим папой.

– Даже зная, что он любит другую?

– На самом деле я в это не верила. Я думала, что он полюбит меня.

– Э-э-э…

– Да, в любви я оптимистка. У каждого свои недостатки.

– А что насчет моей свадьбы? Есть какие-то оптимистические прогнозы?

Она оборачивается ко мне. Ее взгляд сияет добротой.

– Насчет свадьбы – нет. Но для тебя в целом – да.

– Хорошо, что хоть кто-то настроен оптимистично.

– Кстати, там внизу какой-то мужчина. Смотрит на это окно, его взгляд буквально приклеен.

– Это Джад.

– Нет, не Джад. Джад с бутоньеркой. А этот без бутоньерки.

– Наверное, Рассел. Он будет проводить церемонию.

– Нет… – Она задергивает занавеску. – Рассела я уже видела. Это кто-то другой. Под руку с пожилой дамой.

Раздается стук в дверь, а потом папин голос:

– Фронси? Фронси, уже пора выходить.

Тенадж открывает дверь, и я вижу, как папа растерянно моргает. Как забавно устроена жизнь. Я столько лет представляла себе этот миг: как они снова встретятся.

И вот этот миг наступил. Мне даже с кровати видно, как они глядят друг на друга и впитывают увиденное, прямо здесь и сейчас. Это действительно важный момент. Один из важнейших в жизни. Папа одет в свой лучший костюм, его волосы подстрижены почти под ноль, а лицо налилось красной краской. А Тенадж смотрит на него в упор и улыбается с искренней радостью.

– Э-э-э… – Папа замялся. – Здравствуй, Тенадж.

У него как-то странно дергается щека.

– Роберт! Давай заходи, будешь нам помогать, – приглашает Тенадж. – Я тут пытаюсь помочь нашей прекрасной растерянной дочери. Заходи, не стесняйся. Может быть, вместе мы сумеем до нее донести хоть частичку родительской мудрости.

– Я просто хотел уточнить, когда она уже спустится и выйдет замуж, – оправдывается он.

– Она еще думает.

– Почему ты не выходишь к гостям? – спрашивает у меня папа. – Погоди. Почему ты лежишь?

Он наверняка думает, что я капризная сумасбродка. Что я такая же, как Тенадж. Что мы безнадежны, и он умывает руки. Но, к моему изумлению, он улыбается. Потом подходит к изножью кровати, хватает меня за пятку и легонько покачивает мою ногу. На мне белые нейлоновые чулки. Я никогда не ношу нейлоновые чулки. Кто эта женщина, поселившаяся в моем теле, – женщина в белых чулках для невест?

– Я спущусь, когда соберусь с силами, – говорю я. – Мне надо подумать. Надо принять окончательное решение.

– Ты такая красивая в этом платье. Тебе очень идет подвенечный наряд. И разве ты уже не приняла окончательное решение? В смысле, это же Джад. Ты уже давно все решила. Сколько лет ты его знаешь!

– Роберт, – перебивает Тенадж, – вопрос о Джаде, возможно, слегка изменился. Раньше было: хороший ли он ей друг? А теперь стало: точно ли он тот человек, которого она будет любить до конца своих дней? Будет ли она счастлива с ним?

– И все же она согласилась выйти за него замуж, – настаивает ей папа. – Кстати, ты замечательно выглядишь. Совсем не меняешься с годами. Как Дориан Грей.

– Погоди, – удивляюсь я, – ты читал «Портрет Дориана Грея»?

– Фронси, я все-таки учился в школе.

– Однако я вся седая. – Тенадж накручивает на палец прядку волос.

– Но все равно выглядишь очень молодо, – говорит папа и вновь обращается ко мне: – Фронси, что с тобой, милая? Что происходит?

– Я думаю.

– Она думает.

Мое сердце колотится как сумасшедшее. Может быть, если бы я хорошенько поплакала, я бы сообразила, что нужно сделать. Я бы сумела унять это бешеное сердцебиение, сумела бы восстановить дыхание. Да, мне бы не помешало как следует выплакаться. Но если я сейчас разревусь, то мне придется выходить замуж с опухшими красными глазами и размазанным макияжем.

– Да, но о чем ты думаешь?

– У меня есть два свадебных платья, – отвечаю я. – Собственно, в этом-то и проблема. Вернее, проблема не в платьях, а… Я не знаю, как объяснить.

– Я тоже не знаю, зачем ты купила второе платье, если первое так чудесно тебе подошло. А ты его даже и не надела, – качает головой Тенадж.

– Слушай, – говорит папа. – Платье – дело десятое. Но если ты передумала выходить замуж за Джада, то так ему и скажи. Да, это будет непростой разговор, но тебе нужно сказать ему правду.

– Папа, – я всхлипываю, – папа. – И тут у меня льются слезы. Горячие, горькие слезы. – Ты можешь просто меня обнять? И сказать, что все будет хорошо?

– Да, могу.

Тяжело переступая с ноги на ногу, он подходит к изголовью кровати. Такой большой и неуклюжий. Такой нескладный в своем нарядном костюме, который явно ему тесноват. Кажется, именно в этом костюме он был на свадьбе у Хендрикса миллион лет назад. Папа садится на краешек кровати. Я тоже сажусь, кладу голову ему на плечо и плачу навзрыд. Впервые в жизни я плачу на папином плече. Пачкаю тушью его костюм. Это плохо – испортить костюм отца невесты перед самым началом свадебной церемонии!

– Вот что мне было нужно. – Я утыкаюсь носом в лацкан его пиджака. – Только чтобы ты меня обнял и сказал, что все будет хорошо.

– Господи, Фронси. А я всегда думал, что, если я буду нежничать, ты расплачешься еще пуще. В детстве ты была плаксой.

– Конечно, я была плаксой! Я скучала по маме.

– К тому же, Роберт, слезы нам не враги, – говорит Тенадж. – Ей было о чем поплакать. Мы с тобой, если помнишь, наломали немало дров.

– Иногда люди плачут и плачут и просто не могут остановиться, – говорит он.

– Неправда, – качает Тенадж головой. – Люди всегда прекращают, когда им дают выплакаться до конца.

– Папа. – Я чуть отстраняюсь и смотрю на него. – Я не хочу выходить замуж за Джада. Теперь ты меня ненавидишь?

– Нет, вовсе не ненавижу. Я просто…

– Можно я возьму слово? – перебивает его Тенадж. – Правильный ответ будет такой: «Я тебя очень люблю и теперь даже больше, чем прежде». А потом ты ей скажешь, что она поступает смело и искренне, что она слушает свое сердце и не отступается от своей правды, и что ты ей гордишься. И вы вместе спуститесь к гостям, и…

– Можно дальше я сам?

– Ладно, – подмигивает мне мама. – Рада была повидаться, Роберт. Фронси, если потребуется подкрепление, зови меня. – Она горделиво выходит из комнаты.

Мы с папой остаемся вдвоем. Сидим рядышком на кровати. Он держит руки между коленями – большие, натруженные, огрубевшие от работы фермерские руки, с уже несмываемой грязью, въевшейся глубоко в складки кожи на сгибах пальцев. Краснота на верхней половине его ушей не сходит никогда. Лицо навечно обветрено от многолетней работы на улице. Его голубые глаза постоянно налиты кровью.

– Вот что я тебе скажу, – говорит он своим хрипловатым суровым голосом. – Я тебя люблю и всегда буду любить, что бы ты ни решила. Я… и правда очень тебя люблю. И я знаю, что говорил это редко. Может быть, слишком редко.

– Да, слишком редко. В глубине души я всегда знала, что ты меня любишь. Пусть даже внешне это не проявлялось.

– Да. Внешне не проявлялось.

– Я не уверена, до какой степени простирается эта любовь, – произношу я. – Например, если я ничего не решу до конца дня, ты все равно будешь меня любить?

Его веки слегка дрожат.

– Даже если мы просидим тут до вечера и ты ничего не решишь, я все равно буду тебя любить. – Он смеется. – На самом деле я даже надеюсь, что так мы просидим тут до вечера. Это закрепит за нашей семьей звание самой безумной семейки во всем Пембертоне.

Какое-то время мы молчим.

– Но мне кажется, ты уже знаешь, что скажешь Джаду, – говорит папа.

– Да. Нам вовсе не обязательно подтверждать звание самой безумной семейки во всем Пембертоне.

Я встаю. У меня в животе появляется странное ощущение. Тенадж говорила, что какой-то мужчина смотрит в мое окно. Я вдруг понимаю, что мне надо его увидеть.

Подхожу к окну. Гости расхаживают по двору с напитками в руках. Все одеты нарядно, кроме тех, кто решил, что их приглашают на пляжную вечеринку. Я вижу в толпе Карлу Кристенсен. Вот это новость! Джад ее пригласил? Да, наверное. Почему я об этом не знала? Впрочем, мне все равно. И что самое смешное: мне всегда было все равно.

Я продолжаю рассматривать толпу.

И вдруг замечаю, что среди пляжных тусовщиков выделяется один особенно яркий персонаж: кудрявый парень в гавайской рубахе и шортах цвета хаки. У меня замирает сердце, потому что он поворачивается ко мне и улыбается. Машет мне двумя руками. Потом указывает пальцем на свои носки, на которых изображены гномы.

Боже мой. Мое сердце уходит в свободное падение.

Я качаю головой. Я смеюсь.

– Нет!

Он пускается в пляс, продолжая показывать пальцем на свои носки.

– О боже, – тихо произношу я. – Боже мой.

– Что, черт возьми, происходит? – спрашивает папа, который так и сидит на кровати.

– Папа, ты не поверишь, но тут такое творится! Есть один человек… Погоди, он куда-то исчез.

У меня слегка кружится голова, и тут я слышу, как кто-то мчится по лестнице, потом раздается стук в дверь, и я бегу открывать.

Передо мной стоит Адам. Адам! Сумасшедший, улыбчивый, загорелый. Такой несуразный и такой симпатичный с его растрепанными «пляжными» волосами. Он просто стоит, и я тоже просто стою, и секунды как будто проносятся мимо, и мы с ним глядим друг на друга и никак не можем оторваться. Кажется, я зажимаю ладонью рот.

– У меня носки с гномами, – наконец говорит он. – Я показывал на свои носки с гномами. Как у тебя настроение?

– Настроение паршивое, – признаюсь я.

– Потому что ты собираешься совершить самую крупную в жизни ошибку? – Он улыбается и ласково смахивает с моей щеки оставшуюся слезинку.

– Потому что я собиралась ее совершить, но теперь уже не совершу. Точно не совершу. Наверняка.

– О господи, – папа поднимается с кровати, – вы вообще кто такой?

– Папа, это Адам Каннингем, – говорю я. – Адам, это мой папа, Роберт Линнель.

– И Адам тебе кто?

– Он мой… мой…

– Я ее возмутитель спокойствия, – произносит Адам, ни на миг не сводя с меня глаз.

Я спрашиваю у него:

– Как ты узнал? Как догадался приехать сюда?

– Я «плюс один» в приглашении Габоры. Она мне сказала, что положение критическое и требуется немедленное вмешательство.

– Габора! – Я хватаюсь за щеки. Все верно: я отправила ей приглашение по ее настоятельной просьбе. – А где она?

– Общается с дамами своего возраста. Сидит с твоей бабушкой, как я понимаю. Они обсуждают подагру, рецепты мясного рулета, истинный смысл Дня благодарения и величие и благородство отцов-пилигримов.

– Что за бред? – хмурится папа.

– Да, сэр. Бред как он есть. Я вечно выдумываю всякую ерунду, – отвечает ему Адам, продолжая улыбаться. Потом спрашивает у меня: – И что теперь?

– Теперь мне предстоит очень непростой разговор. С Джадом.

– Да, – папа переводит взгляд с меня на Адама, – значит, вот оно как… Это то, что я думаю?

– Может быть, – покусываю я губы. – Адам, ты останешься? Мне нужно тебе кое-что рассказать. О моей книге.

– Я останусь. Мне хотелось бы с тобой обсудить некоторые кадровые вопросы. И мне действительно интересно, как продвигается твоя книга.

– Ох, Адам. Я поступила очень некрасиво.

– У тебя не было выбора.

– Но все равно можно было бы все решить как-то иначе. Мне очень стыдно.

– Мы все обсудим. Кстати, как поживает Громео?

– Боже правый, – говорит папа. – Я скажу Джаду, чтобы он поднялся к тебе. Молодой человек… Адам… Может быть, мы с вами выйдем на улицу и переждем бурю снаружи?

– Одну минутку, пап, – говорю я.

Кажется, я просто не в силах заставить себя оторвать взгляд от Адама. Я тянусь к нему, хочу положить руки ему на плечи, но он хватает меня за запястья, чуть отстраняется и говорит:

– Никаких поцелуев, пока ты еще официально помолвлена. Я не целуюсь с чужими невестами. Сначала надо дождаться отмены помолвки.

Папа качает головой, но я вижу, что он улыбается.

– Я позову Джада, – повторяет он. – Адам, сынок, нам обоим пора на выход.

– Пап, мне нужно кое-что сказать Адаму наедине, – говорю я.

Папа пожимает плечами и выходит за дверь. Я поворачиваюсь к Адаму. Голова у меня ясная как никогда. Лицо уже начинает побаливать от непрестанной улыбки.

– Слушай, я не знаю, что будет дальше, и не знаю, как сформулировать мысль, чтобы не получилось совсем уж глупо… – Я умолкаю и смотрю на него. И начинаю сначала: – Слушай, я уже не хочу строить планы на жизнь. Я пыталась определить для себя, что мне нужно, внести все по пунктам в табличку, впихнуть в аккуратные, четкие рамки: брак, дети, безопасность, предельная честность. И меня постоянно корежило от этих планов. Вот и все.

Адам улыбается и берет меня за руки.

– Собственно, вот о чем я хотела сказать. Я не знаю, что будет дальше.

– Никто не знает, – говорит он. – Но у нас впереди еще целая вечность, чтобы это понять. Или не понять. Может быть, надо просто расслабиться, и пусть все так и идет. Как тебе такой вариант?

Мне хочется ему сказать, что я очень-очень хочу детей и что мое время, возможно, уже на исходе, что бы он ни говорил. Но вдруг понимаю, что на самом деле мне нужно лишь одного: просто быть с ним. Просто видеть его улыбку. Потому что я уже очень давно не чувствовала себя такой легкой, свободной и радостной. Ради этого ощущения можно отменить тысячу свадеб.

– Мне нужно поговорить с Джадом. И снять это нелепое белое платье. У меня есть другое, мое настоящее платье. Вот его мне и надо надеть. Так что увидимся внизу.

Джад уже знает. Он знает. Это сразу понятно по его лицу, когда он входит в комнату, где я сижу на полу, положив руки на край кровати и уронив на них голову. В темно-синем костюме и галстуке Джад кажется скованным и напряженным. И каким-то уж слишком нарядным. Мэгги мне говорила, что его мать настояла, чтобы он надел на свадьбу приличный костюм.

– Сидим на полу? – удивляется он. – Картина маслом!

Он закрывает дверь. Потом садится на пол напротив меня, поправляет пиджак и смотрит на меня в упор. И меня вдруг осеняет, что с тех пор, как мы с ним придумали эту дурацкую затею, он не смотрел на меня по-настоящему. Или смотрел, но не видел.

– Значит, я все правильно понимаю? – уточняет он.

– Джад.

– Да, похоже, что правильно.

– О чем мы вообще думали, когда решили создать семью без любви?

– Ну, Фронси… Нам казалось, что уж мы с тобой справимся получше многих.

– Выведем отношения на новый уровень. У нас все будет идеально. И какой ревности. Так мы говорили.

– Что-то вроде того. – Он смеется. – Когда ты поняла?

– Думаю, через пару минут после того, как ты сделал мне предложение.

– Тогда почему ты согласилась?

– Потому что я идиотка. – Я снова реву в три ручья. – И потому что мне хотелось верить, что у нас все получится. Мне было так больно после разрыва со Стивом Хановером, и я не хотела, чтобы что-то подобное повторилось. Мне хватило одного раза. Даже эти сорок четыре свидания… Видимо, я подсознательно делала все, чтобы ни с кем ничего не вышло, потому что не хотела отношений. Но теперь понимаю, что нельзя строить жизнь на одном только стремлении к безопасности. Это будет какая-то ненастоящая жизнь. И еще это было бы несправедливо по отношению к тебе. Ты заслуживаешь кого-то, кто будет любить тебя всей душой. Ты заслуживаешь безумной, сумасшедшей любви, Джад.

Он кивает и вытирает мне слезы. Тушь у меня под глазами наверняка вся размазалась.

– Да, – соглашается он. – Я сам окончательно все осознал, когда сел писать текст своей свадебной клятвы.

– Кстати, о клятве. Я вообще ничего не придумала.

– Так и я ничего не придумал. Решил, что буду импровизировать на ходу. Я собирался упомянуть, как мы с тобой познакомились в детском саду. Ты смеялась над моими отрыжками, и я сразу понял, что мы подружимся.

– Это было бы оригинально. Мало кто упоминает отрыжку в свадебных клятвах. Кстати, когда я пыталась сочинить текст, тоже вспомнила, как ты рыгал в детском саду.

– На этом моя фантазия и иссякла. Я решил не мучиться и попросил Рассела найти в интернете что-нибудь красивое и торжественно свадебное.

– Но не для нас.

– Да, не для нас.

– Знаешь, что хуже всего? – говорю я чуть погодя. – Если я думаю о тебе просто как о моем лучшем друге, то вся ситуация кажется даже забавной. Но при одной только мысли, что я выхожу за тебя замуж, мне становится дурно.

– Да, ты права. Это хуже всего.

У меня сжимается сердце.

– Я хочу настоящей любви.

– Я тоже.

Я смотрю на него, очень долго смотрю. На его красивое точеное лицо, всегда безэмоциональное для меня. Даже когда мы спали в одной постели. Его лицо никогда не озаряется светом, когда он видит меня.

Но теперь он улыбается.

– Знаешь что? – говорю я. – Мне кажется, что сейчас ты мне нравишься гораздо больше, чем за все время с тех пор, как мы задумали пожениться. Мы все время твердили, что мы лучшие друзья, но на самом деле мы перестали быть лучшими друзьями.

– Я знаю, – медленно произносит он. – Это было так странно. Мы решили пожениться и потеряли нашу дружбу.

– Значит, мы все отменяем?

– Ну да, отменяем. Пойдем к гостям. Это надо отметить. – Он слегка шлепает меня по руке.

– Кстати, я видела Карлу Кристенсен. Это то, что я думаю?

– Фронси. Не заставляй меня все рассказывать прямо сейчас. Раны еще слишком свежи…

– Какие раны? Нет никаких ран, – улыбаюсь я. – Сейчас мы поставим в известность собравшихся и устроим грандиозную пляжную вечеринку. И снова станем лучшими друзьями.

– Ладно, – говорит он. – Я потом все расскажу.

Мы пожимаем друг другу руки. Он целует меня в лоб.

Мы спускаемся вниз, чтобы скорее сообщить всем хорошую новость.

Мы стоим, держась за руки, перед толпой наших друзей. Мы оба босые. Джад закатал свои костюмные брюки чуть ли не до середины икры. Я в платье бохо, с обычной прической без всяких праздничных наворотов.

Я рассказываю о нашем счастливом знакомстве в детском саду. (Джад меня перебивает и сообщает собравшимся о своей детской привычке громко рыгать; все смеются.) Я вспоминаю о наших бесконечных задушевных беседах, кампании по разбору свиданий, старушках, которым Джад помогает чем может.

Когда я наконец умолкаю, Джад улыбается мне, щурясь на солнце.

– Это прекрасная дружба. Но все-таки не любовь, – говорю я.

– Потому что… не в обиду всем вам… мы всегда говорили, что любовь – это глупость, – добавляет он.

– Но оказалось, что вовсе не глупость.

Джад кивает с таким неподдельным энтузиазмом, что все смеются.

– Так что вот, – заключает он. – Мы остаемся лучшими друзьями, и нам не придется проделывать все эти досадные странные штуки вроде…

– Тише. – Я подношу палец к его губам. – Мы не выдаем страшные тайны.

– Нам очень жаль, что из-за нас вам пришлось ехать в Уэллфлит в надежде присутствовать при рождении новой семьи, – говорит он. – Но, может быть, вас утешит мысль, что вы стали свидетелями знаменательного события: Фронси Линнель и Джад Ковач спасли свою дружбу от страшной участи. От супружеских уз! – Он картинно передергивает плечами, и все снова смеются.

Я говорю:

– Я хочу выпить за дружбу!

Кто-то вручает мне пластиковый стаканчик с шампанским.

– За дружбу! – подхватывает Джад.

– Можно я добавлю еще пару слов? – Я улыбаюсь Адаму, но не забываю поглядывать и на Карлу Кристенсен. – Я не знаю наверняка, но мне кажется… может быть, именно эта затея, когда после стольких лет поисков и свиданий не с теми людьми мы оба сдались и задумали пожениться, и стала для нас ключом к счастью, потому что в итоге мы оба нашли то, что искали. Давайте выпьем за умение вовремя сдаться! И понять, что тебе нужно!

– И за магию найденных вещей! – кричит Тенадж.

Потому что последнее слово всегда должно оставаться за ней.

– Я не совсем поняла, что сейчас произошло, – говорит Дейзи Ковач.

Ее муж отвечает:

– Я потом объясню.

– Но это что-то хорошее, да? – уточняет Дейзи.

Мэгги, стоящая рядом, берет ее за руку и говорит:

– Да. Мне кажется, очень хорошее. Лучше и не придумаешь.