Через год после свадьбы папы и Мэгги, когда мне было шесть лет, умерла наша кошка Мама Киса. Она была самой обыкновенной уличной кошкой – не особенно дружелюбной и уж точно не домашней питомицей, у нее даже не было настоящего имени. Когда в тот летний день я нашла ее мертвую за сараем, рядом с кустом малины, когда я увидела ее, такую тихую и неподвижную, и зеленоватые мухи кружили над ее тусклым мехом, я просто села рядом на землю и уставилась на нее.

Все цветы распустились, солнце ярко светило, ветерок трепал мои волосы. Мне казалось, я слышу все, о чем говорит небо. Пели птицы, Мэгги звала меня на обед. У кукурузного поля гудел трактор, высоко в небе пролетел самолет, оставляя за собой длинный белый след.

А я просто сидела и смотрела на мертвую Маму Кису.

Небо сказало: «Твоя мама тоже умерла. Ты сама знаешь, девочка».

– Банни сказала, что моя мама не умерла, – произнесла я вслух.

Муха уселась на живот Мамы Кисы и поползла к ее рту. Муха сказала: «Банни просто не знает. Если твоя мама не умерла, то почему она не приезжает с тобой повидаться?»

Белый след от самолета прошептал, растворяясь в синеве неба: «Будь мама жива, она бы тебе позвонила. Обязательно позвонила бы, ты сама знаешь. Она обещала приехать и забрать вас с Хендриксом к себе».

Я сидела там очень долго. Мэгги звала и звала. Я легла на траву рядом с Мамой Кисой и сказала ей, что мне очень обидно, что она всегда убегала, когда я пыталась ее погладить, и что я любила ее котят. А потом я расплакалась.

И вот тогда-то меня нашла Банни.

– Вот ты где! – удивилась она. – Не лежи на земле. Мэгги тебя обыскалась. Ты не слышала, как она тебя звала? Ой, ты плачешь? Что случилось, малышка?

Я не могла открыть правду и поэтому сказала, что плачу по Маме Кисе. Банни ответила, что это нормально. Она крепко обняла меня и отвела в дом, а чуть позже, уже ближе к вечеру, мы похоронили Маму Кису в саду, и Банни говорила о ней много добрых, хороших слов. И я тоже, и Мэгги. Но когда мы забросали ее землей, у меня разболелся живот, и я промучилась целую ночь, не сомкнув глаз до утра.

Я подумала, что именно так и болят животы у маленьких девочек, чьи мамы умерли.

Еще несколько дней все было ужасно. Я подралась с Хендриксом, и в наказание мне было велено идти к себе в комнату и сидеть там. Я разбросала по полу четыре набора пазлов, и мне опять было велено идти к себе в комнату. Я отказалась собирать яйца в курятнике, и меня вновь наказали. Каждый вечер мне приносили ужин в мою комнату, но я не ела ни крошки – выбрасывала в окно всю еду, так что она доставалась дворовым собакам.

Наконец Банни отвела меня к себе в дом и спросила:

– Что с тобой происходит?

И я все ей выложила:

– Мама умерла и поэтому не приезжает со мной повидаться.

К моему изумлению, Банни не стала меня убеждать, что моя мама жива и с ней все хорошо, как было в прошлом году. Вместо этого она сказала:

– Мы все исправим, малышка.

Она прищурилась, поджав губы, как бывало всегда, когда она крепко задумывалась.

И уже на следующей неделе бабушка сообщила всем домашним, что мы с ней собираемся навестить ее сестру Альфреду, которая живет в Пенсильвании и которой нужна компания в доме престарелых. Хендрикс не мог поехать с нами, потому что по их правилам для пациентов разрешены посещения только с одним ребенком за раз. Вводить нас по очереди не получится – там некому присматривать за детьми, а оставить ребенка в гостинице одного – это уж точно не вариант.

В следующую субботу – это был особенно жаркий июльский день – мы сели в машину и ехали долго-долго. А потом, за многие мили от дома, Банни сказала:

– Слушай. Мы не поедем к моей сестре. Мы поедем в Вудсток и будем искать твою маму. Это наш с тобой секрет, и мы никому ничего не расскажем.

Я думала, что я просто взорвусь; схватила Банни за руку, так что автомобиль вильнул на дороге. Я смеялась, стучала ногами о приборную доску, мне хотелось выскочить из машины, бегать по кругу и кричать от восторга.

У нас была карта автомобильных дорог, с которой бабушка периодически сверялась. Я буквально сходила с ума от волнения, подпрыгивала на сиденье и пела все песни, которые знала. Наконец Банни сказала, что, может, мне стоило бы успокоиться и попробовать подремать. Я смотрела в окно на проплывавшие мимо поля, потом на горы – когда мы свернули на трассу. Потом я опять пела.

Когда мы остановились пообедать и съесть мороженое, Банни прочистила горло и предупредила, что моя мама может быть не такой, какой я ее помню. Прошло много времени, и она не смогла до нее дозвониться, чтобы сообщить о нашем приезде.

– Все будет хорошо. – Я вытерла липкие руки о блузку, поднялась из-за стола и, чтобы не видеть встревоженного лица Банни, принялась кружиться на месте. В начале поездки бабушка была такой счастливой, но чем ближе мы подъезжали к Вудстоку, где жила мама, тем сильнее она беспокоилась.

«Мама, конечно же, будет рада меня увидеть», – я повторила эти слова тысячу раз, чтобы бабушке не было страшно.

Когда мы подъехали к нашему старому дому, я сразу выскочила из машины и бросилась к двери, хотя мы с Банни заранее все обсудили. Что подойдем ко входу вместе, вежливо постучим и посмотрим, кто нам откроет, – ведь мы не знаем, кто теперь там живет.

Мне открыла мама. Моя мама! Я увидела ее и расплакалась. Я вдруг почувствовала себя воздушным шариком, из которого разом выпустили весь воздух. Мама подошла к старой сетчатой двери с порванной сеткой, открыла ее, увидела меня, и ее лицо засветилось, как луна в полнолуние. Вокруг нее плясал вихрь красок. На ней была голубая рубашка, расшитая блестками, и старые джинсовые шорты, украшенные яркой вышивкой. Она не сказала ни слова, просто взяла меня на руки и прижала к себе, и мы стояли так долго-долго, пока мне не стало казаться, что я сейчас задохнусь. От нее пахло точно так же, как раньше. Чем-то сладким, землей и душистым мылом.

Где-то в доме играла музыка, слышались голоса. Мама прижала меня к себе и прошептала мое имя.

– Тенадж, – сказала Банни у меня за спиной. – Милая, я так рада тебя видеть!

Мама опустила меня, но я вцепилась в нее, обнимая за талию двумя руками. Вместе мы шагнули к Банни, и они с мамой обнялись. Банни поставила на крыльцо большую дорожную сумку, и мы все втроем просто стояли, прижимаясь друг к другу, – как одно существо с шестью ногами и шестью руками.

– Вы посмотрите на мою девочку! – сказала мама. – Бог ты мой! Ты такая большая! – Она вдруг изменилась в лице и испуганно взглянула на Банни. – А где мой Хендрикс?

– Он дома, милая. С ним все хорошо, – ответила Банни. – На этот раз я привезла только Фронси. Она так хотела тебя увидеть, и я подумала, что мы можем устроить тайный визит.

– Хендрикс всем все расскажет, – объяснила я. – Он совсем не умеет хранить секреты.

– Правда? – спросила мама. Как будто что-то щелкало у меня в голове, возвращая воспоминания, когда я видела и узнавала знакомые вещи. Какие яркие краски! У мамы всегда для всего был свой цвет. Стены разного цвета создавали определенное настроение: желтое, оранжевое или синее. Фиолетовый диван. Красный письменный стол. Ковер с большими кругами разных оттенков зеленого. В мамином доме у меня было чувство, что я очутилась в коробке с цветными мелками, – это было совсем не похоже на дом папы и Мэгги, где у каждой стены стояли массивные коричневые комоды, столы и книжные шкафы, такие темные и тяжелые, что казалось, будто они съедают весь свет и могут съесть и тебя.

В мамином доме мое сердце забилось быстрее. У меня было чувство, что я в прекрасном сне. И тот парень, Кук, совершенно не изменился, остался таким же, как раньше; и соседка по имени Петал тоже была в гостях; и они все обнимали меня и удивлялись, как я выросла. Они даже помнили Банни. Мама заварила нам травяной чай, и мы сидели в гостиной на подушках, разбросанных по полу, а потом вышли на улицу, нарвали цветов, нашли несколько перышек для маминых работ – и все это время говорили без умолку. Я рассказывала маме о ферме и «сарайчике» Банни, о том, что Хендрикс любит играть с маленькими козлятами, а я очень-очень хочу щенка, потому что наш пес уже старый, ему трудно подниматься по лестнице и он больше не может спать в моей комнате, как раньше.

Банни уже не тревожилась. Она улыбалась и часто смеялась. И даже сказала: «Да ну вас!» – когда Кук заявил, что для бабушки шестилетней девчонки она выглядит как-то уж слишком молодо.

Банни с мамой заговорили о том, что было еще до моего рождения. Они вспоминали папину с мамой свадьбу, которую устроили прямо в поле за маминым домом, и это было так весело и хорошо.

– Мы с ним стояли под этим деревом, – вспоминала мама, указав на одинокое деревце посреди поля. – Твой папа надел праздничную рубашку, которую я ему сшила сама. С вышивкой и пышными рукавами. Вы помните, Банни?

– Как такое забудешь?! – Бабушка отвернулась с такой поспешностью, будто увидела в поле призраков. – Заметная была рубашка. Эксклюзивная, да.

Мама рассмеялась и сказала, что, возможно, она немного переборщила с украшениями, но она так гордилась этой рубашкой, – и они с бабушкой улыбнулись друг другу. Потом Банни снова сказала «да», посмотрела в сторону дома и перевесила сумочку с одного плеча на другое.

Меня пробрала легкая дрожь, и опять разболелся живот. Потому что я поняла, что это все ненадолго. Уже совсем скоро мы с Банни вернемся на ферму, а мама останется здесь. Я буду и дальше жить в Нью-Гемпшире и быть девочкой Мэгги, а когда я была девочкой Мэгги, я была вовсе не Фронси, а Фрэнсис и постепенно забывала о том, что когда-то была другой девочкой, которая бегала по полям, искала красивые перышки и носила блестящие яркие наряды, как у моей мамы.

А потом Банни откашлялась, прикоснулась к моей руке и предложила вместе поехать в город и пообедать где-нибудь в ресторанчике. И мы поехали – мама села рядом со мной. Она сказала Банни, что теперь кое-что зарабатывает своим искусством, что денег на жизнь хватает и у них целая компания художников, что-то вроде творческой коммуны. Она говорила, что в искусстве есть магия. Я играла с ее волосами, длинными, золотистыми и кудрявыми, как у меня. Мэгги всегда заставляла меня собирать их в тугой хвост, чтобы они не лезли в лицо, а мама стянула резинку с моих волос, провела по ним рукой и сказала, что они очень красивые. Она заметила, что у меня точно такие же глаза, как у нее.

– Если взять мои детские фотографии, то ты прямо вылитая я, – мечтательно проговорила она. – Как сказала бы моя мама, мы с тобой похожи как две капли воды.

Вот тогда-то я набралась смелости и задала вопрос, который обдумывала с той самой минуты, когда увидела маму, но до последнего сомневалась, что мне хватит духу заговорить.

– Ты по мне не скучаешь?

– Я очень сильно по тебе скучаю, – вздохнула мама.

Ее глаза наполнились слезами. Я взяла ее за руку и стала играть с кольцами, то снимая их с ее пальцев, то надевая обратно. Мама носила много колец с красивыми бусинами и разноцветными стекляшками.

– Тогда почему ты к нам не приезжаешь? Почему ты живешь так далеко? – спросила я и судорожно сглотнула. – Я думала, ты умерла.

Они с Банни переглянулись. Банни кивнула.

– Он не говорит им, что я постоянно звоню? – спросила мама.

Банни снова откашлялась, прочищая горло.

– Ты им звонишь?

– Я звоню каждую неделю. Умоляю его позвать их к телефону. Он всегда говорит, что они сейчас заняты, или спят, или ушли в магазин. Однажды он наконец сказал правду, что он не хочет, чтобы они со мной общались. Чтобы лишний раз их не расстраивать.

Банни ударила кулаком по столу, ее глаза вспыхнули яростью. Она покачала головой и сказала, что это нужно исправить.

– Я хотела приехать. Кук говорит, что он меня отвезет. Но Роберт не даст мне увидеться с детьми. Он сказал… что для них это вредно. – Мама взяла бумажную салфетку и начала рвать ее на мелкие кусочки. – Он отдает им подарки, которые я посылаю? На их день рождения? На Рождество?

Банни покачала головой.

– Не отдает. Даже не говорит, что ты что-то прислала.

– Может быть, его пугает магия, – предположила мама.

– Даже не думай, – отрезала Банни. – Все дело в нем. Только в нем.

– В судебном постановлении о разводе было сказано, что я могу видеться с детьми. – Мама вздохнула. – Но он меня к ним не пускает, а денег на адвоката у меня нет.

– Нет, – рассердилась Банни; я ни разу в жизни не видела ее такой. – Дальше так продолжаться не может. Даже не беспокойся, ты слышишь? Я все улажу. Ты будешь видеться со своими детьми.

На обратном пути Банни решила, что наша поездка все-таки не будет секретом, она выскажет папе все, что накипело, и проследит, чтобы он следовал решение суда.

На следующий день бабушка сильно поссорилась с папой. Мы с Хендриксом должны были сидеть у себя наверху, но даже в комнате я слышала, как Банни кричит на папу, заявляя, что ему положено выполнять постановление суда, а папа кричит в ответ, что суд не знает, что правильно, а что нет.

– Дети должны видеть мать, – ругалась бабушка. – Вот что правильно.

Папа наговорил много всего нехорошего: что Джанет – плохая мать, и что Вудсток – плохое место, и что мама совсем не умеет заботиться о детях и совершенно за ними не смотрит. И еще он жутко злился, что Банни возила меня к маме без его разрешения. Что она его обманула.

Я знала, что подслушивать нехорошо, но не смогла удержаться. Их крики разносились по всему дому. Отражались от стен звонким эхом и заполняли собой все пространство – даже за дверью, где мы с Хендриксом прятались.

Банни твердила, что папа не прав.

– Она их мать, Роберт. Фронси думала, что она умерла. Ребенок страдал из-за тебя и твоей глупой гордости.

Потом взрослые поняли, что мы подслушиваем, и Мэгги отвела нас с Хендриксом в «сарайчик» Банни. Там мы прожили несколько дней и ночей, а когда вернулись в наш обычный дом, все вели себя так, словно ничего не случилось, и лишь в атмосфере было что-то такое… гнетущее и нехорошее.

Каждое лето в течение следующих четырех лет Мэгги отвозила нас с Хендриксом в маленькое кафе-мороженое где-то в Массачусетсе, откуда нас забирала мама, и мы ехали к ней домой на стареньком пикапе Кука. Мы проводили с мамой и ее друзьями две-три недели: купались в пруду, слушали музыку, которую играли ее приятели, помогали маме делать всякие красивые штуки, ночевали в палатке в саду и наблюдали за светлячками, собирали клубнику и помидоры на маленьком мамином огороде. Мы с мамой пекли хлеб, и она дразнила меня, что я ем не хлеб с маслом, а масло с хлебом, а потом она ставила на стол банку с густым медом. Мы намазывали его на хлеб с маслом, и у нас получались идеальные бутерброды. Мама так и говорила: «Вот теперь все идеально».

Она была колдуньей, волшебницей. Она умела использовать энергию луны. Мама знала, как заставить людей полюбить ее. Мне казалось, что она – целый мир. Правда, Хендрикс немного скучал по дому. Я всегда знала, о чем он думает, ведь мы с ним были вместе еще до рождения, – он любит, чтобы все было привычно и упорядоченно. Я видела по его глазам, что ему было страшно, когда мама говорила о магии и лунном свете. Поэтому я старалась, чтобы он был счастлив, когда мы жили у мамы: рассказывала ему сказки на ночь, разрешала сидеть на переднем сиденье в машине, когда мы ездили в город, отдавала ему самый большой бутерброд с маслом и медом. Чтобы он улыбался и радовался.

И еще очень долго все было прекрасно.