«Рампа»

А вы это слышали? Да, вы слышали мисс Вайолет Вуд по Би-би-си! Каждую неделю она приглашает в свою программу знаменитостей самого разного калибра, в том числе и свою давнюю соперницу мисс Бриджет Хьюз. Сколько колкостей они отпустили в этом разговоре! Да, вам больше не удастся наведаться в Вест-Энд и посмотреть, как именно там живет мисс Вуд, зато можно включить радио и послушать ее мелодичную речь без единой запинки – звучащую из неведомого места, где она теперь находится. Так что берегитесь, мисс Хьюз! Новая великая радиоведущая вам спуску не даст…

Мне сказали, я должна вернуться в Лондон.

И трудиться для фронта.

Мне сказали, с Чарли все будет хорошо. И сам Чарли прошептал, задыхаясь, однажды ночью, когда я свернулась в клубочек в его исхудавших руках:

– Возвращайся в Лондон: ты там нужна.

Это больше походило на мольбу, чем на приказ.

– Я нужна тебе. – Я попыталась сдержать истерическую нотку. Вряд ли успешно.

Он чуть слышно рассмеялся – звук будто бы скребся в его ослабевшем горле.

– Солдатикам-американцам, как ты их называешь, ты нужна больше.

Как он может говорить такое? Тем более что это откровенная ложь.

– Со мной твоя мама, она обо мне позаботится. Лапушка Энн мне как родная.

Тут я его понимала: мою маму он теперь считал едва ли не своей собственной. Я не сомневалась, что уходу за ним она посвящает все свое время от пробуждения до сна. Энн Астер всегда блистала, когда ей нужно было кем-то руководить.

Рука Чарли – слабая, точно птичья лапка, – отыскала во тьме мою. За те месяцы и годы, что я провела в отлучке, столько всего изменилось. В постели моей лежал почти бесплотный мужчина – он даже не держался на ногах. Призрак прежнего Чарли. Но слабые проблески улыбок, которые он мне посылал, не забывая поддразнивать, напоминали мне, каким он был раньше. А когда он спал – да, дыхание было хриплым, но привычные морщины, прочерченные болью, разглаживались, и он, похоже, обретал покой.

Оставить его сейчас? Когда я особенно ему нужна?

Нет, невозможно. Я придвинулась, опустила голову на подушку рядом с ним – мне было страшно, что весом своего огромного черепа я сокрушу хрупкие кости его груди.

– Ах, Чарли, – прошептала я. На глаза вновь навернулись слезы.

Я даже не знала, что сказать – что я должна сказать. Вокруг и внутри скопилось столько муки, шею и грудь будто обмотали веревкой в сотню оборотов. Я задыхалась.

– Только не бросай меня. – Мольба сорвалась с языка, я столько удерживалась от этих слов из страха, что если прошептать вслух то, что у меня в мыслях, – что жить моему мужу осталось недолго, – он обязательно умрет.

– Ну, меня еще надолго хватит. – Голос звучал неуместно бодро. И абсурдно, учитывая правду, которая скалилась нам в лицо.

Жить ему оставалось дни, недели – если повезет, несколько месяцев. Надолго? Нет, с годами, которые мы могли бы провести рядом, с бесчисленными общими воспоминаниями, которых уже не будет, он распростился, один за другим опрокидывая бокалы со спиртным, наполняя тело отравой – до точки невозврата.

Сказать это вслух я не могла. Просто поцеловала исхудавшую руку, поцеловала истончившуюся кожу на щеке.

– Давай с толком распорядимся тем, что нам осталось.

– Верно, – согласился он. – То есть ты поедешь в Лондон, как мы и планировали, и будешь дальше писать для мальчиков эти твои несравненные письма. Потанцуй там за меня, а весной приезжай в гости – посмотрим вместе, как зацветает сад.

– Мне действительно очень нравится в Лисморе весной и летом, когда все цветет и вокруг прекрасные ароматы.

Но еще сильнее мне нравилось гулять среди цветов с Чарли: вот он срывает цветок, вплетает мне в волосы.

– Что тебе подарить на день рождения? – спросил он внезапно, совсем в иной тональности.

Я застыла, потом попыталась расслабиться: только бы он не заметил, как мне страшно думать дальше нынешнего момента.

– До моего дня рождения еще много месяцев.

– Знаю, душа моя, но я люблю все планировать заранее. Хочу быть уверен, что подарок доставят вовремя, даже при нынешнем состоянии дел в мире.

Сколько у меня было желаний! Верните мне моих детей – троих рожденных и того, чье трепетание я едва успела ощутить, прежде чем его потерять. Верните мне мужа. Чтобы танцевать с ним или гулять по нашему собственному кусочку небес. Играть в карты и в триктрак, или просто читать, как мы часто читали с ним вечерами перед камином. Скакать верхом по вересковой пустоши, болеть на скачках за чемпионов. Ходить в театр, сплетничать шепотом на светских раутах.

Верните мне радость, азарт, которых меня лишили. Моему мужу еще не исполнилось сорока лет, и вот он лежит на ложе, которое явно станет для него смертным, и Смерть когтит его изнутри, выжидая момента, когда можно будет забрать его у меня.

Те же ли чувства испытывала мама, когда в 1924 году оставила нас в Лондоне и уехала домой ухаживать за папой? Может, именно поэтому она теперь и настаивала на том, что сама будет заботиться о Чарли. Она пыталась заслонить меня от боли – продолжала охранять меня от жестокого мира, который мог, по ее мнению, обидеть меня или растоптать.

Тут я смахнула все слезы, сердясь на себя за то, что трачу почти иссякшее время на такие мрачные мысли. В нашей спальне поселился демон Смерти, он крал у нас бесценные секунды – и он же украдет у меня Чарли.

– Я бы, пожалуй, хотела купить еще книг, – сказала я наконец, отвечая на вопрос про подарок на день рождения. – Мне никогда не собрать такой же библиотеки, как в Чатсворте, но давай воспроизведем ее в усеченном варианте. Полные собрания сочинений Бронте, Теккерея. Книги Эдит Уортон, Энтони Троллопа. И, конечно, Аниту Лус.

– Отличная мысль. Значит, книги.

– Ну а что ты, Чарли? – Я придвинулась к нему поближе. – Чего бы ты хотел?

– Я хотел бы, чтобы ты была счастлива. – В словах его звучало отчаяние, и его боль буквально раздирала мне душу.

– Я и так счастлива, – солгала я, но голос срывался. – Лучше скажи, что подарить тебе летом на день рождения.

– Живые цветы из нашего сада, и чтобы они были повсюду. Первым делом у тебя в волосах. Я просто обожаю цветы у тебя в волосах. – Он коснулся моих волос, накрутил прядку на палец. – Помнишь твой первый подарок? Цветок.

Я плотно зажмурила глаза, чтобы отхлынули слезы.

– Правда?

– Да. – В голосе зазвучала тоска, и я вслед за ним перенеслась в прошлое. – Ты вынула его из вазы в нью-йоркском «Ритце» и сказала: вот вам частичка города на память обо мне.

Я рассмеялась тихонько – из страха, что хохот ему будет слушать тяжело.

– Но я бы и так тебя никогда не забыл, душенька моя Делли. Я никогда не встречал другой такой же очаровательной женщины, и для меня стало величайшей честью назвать тебя своей женой. – Он хрипло вздохнул. – Я очень хочу, чтобы, когда меня не станет, ты жила дальше. И снова любила.

Тут у меня сдавило горло, я попыталась сглотнуть комок, который рвался наружу вместе с воем. Я обхватила его руками за талию, страшно хотелось к нему прижаться, хотя я знала, что опасно даже опускать мою тонкую руку ему на живот, – но как же я мечтала о том, чтобы удержать его хоть немного подольше! И сказать, что другого у меня не будет никогда.

На следующее утро мама разбудила меня, потрепав по плечу.

– Делли, дорогая, – сказала она. – Дай ему отдохнуть.

Я выбралась из-под одеяла, стараясь не замечать, как хрипло и неглубоко дышит Чарли. Вслед за мамой прошла из спальни в одну из наших отремонтированных ванных комнат. Она протянула мне зубную щетку: лицо – воплощенная строгость. Пока я чистила зубы, она сидела на краешке ванны с львиными лапами, спокойно сложив руки на коленях.

– Тебе пора возвращаться в Лондон, дорогая. – Слова прозвучали безапелляционно, с ноткой напористости: мама будто готовилась пресечь мои возражения.

Я обернулась, и вовсе не от щетки во рту к горлу подкатила тошнота.

– Я пока не могу уехать, – ответила я сквозь влажный зубной порошок.

– Ой, не говори глупостей. – Мама будто отмахнулась от моего возражения, но по затравленным, обведенным тенью глазам было видно, что на душе у нее вовсе не так легко, как она пытается изобразить. – С Чарли все хорошо, доктор Уайт говорит, что в таком состоянии он может оставаться очень долго. А ты из-за него почти не спишь. Кроме того, твой муж вчера попросил меня организовать твой отъезд, так что через несколько часов ты отправляешься.

– Через несколько часов? – Я выронила щетку, она звонко ударилась о кафель на полу. Я была ошарашена, возмущена.

Гораций и Пейшенс принялись отнимать щетку друг у друга – в обычном случае меня бы это позабавило, но тут вдруг показалось, что Земля закружилась с непривычной скоростью и того и гляди меня сбросит.

– Да. – Мама подала мне полотенце, отобрала у собак щетку, сполоснула под краном. Я попыталась осмыслить то, что она только что сказала.

– Горничная уже укладывает твои вещи.

– Мама. – Я сглотнула, мне казалось, что меня душат. – Нет. – Последнее слово прозвучало как карканье.

Она же меня будто не слышала, вернее, делала вид, что я ничего не говорила.

– Все уже решено, Делли. Хочешь с кем-то поспорить – ступай к своему мужу, хотя вряд ли ему это будет полезно в его нынешнем состоянии. Таково его желание. Он просит тебя уехать и вернуться в Лондон, где ты нужна.

Я слышала и те слова, которые она произносит, и те, которые остались непроизнесенными.

Чарли хочет, чтобы я уехала. Чтобы меня здесь не было. Я ему не нужна. Ему хочется одного, нужно одно: чтобы меня здесь не было. Чтобы в последние часы, дни, недели его жизни я была далеко.

Грудь пронзила резкая боль. Сердце раскалывалось на куски.

– Дай мне слово. – Я наставила на нее палец, поймала ее взгляд – пусть поймет, что я говорю совершенно серьезно. – Дай мне слово при любых изменениях сразу же со мной связаться. Я хочу быть здесь, когда… – Голос пресекся. Этих слов мне было не выговорить. Не положено такое говорить, думать, жить с этим. Мой молодой жизнерадостный красавец муж умирает. И я ничего не могу поделать.

Раньше я этот миг не могла себе представить даже в воображении. Была уверена, что мне еще десятки лет и думать не придется о том, что я его потеряю. Мало того, что я потеряла детей? Как же сильно я в тот миг ненавидела весь мир!

– Даю тебе слово, доченька. – Мамин голос смягчился, она подошла ко мне, как подходила, когда я была маленькой, когда скучала по папе, оставшемуся в Небраске. И крепко меня обняла, хотя я и сопротивлялась.

А потом вдруг сопротивление мое ослабло. Руки повисли, тело обмякло, и я зарыдала у нее на плече – как рыдала в детстве, отчаянно ища утешения.

23 марта 1944 года

Слово свое мама не сдержала.

Может, все дело было в том, что когда я в январе уезжала, невозможно было предвидеть, в какой миг мой любимый испустит последний вздох. И когда все произошло, то, видимо, произошло стремительно.

Зазвонил телефон, из бесконечного далека раздался мамин голос:

– Делли, доченька… – Повисла пауза, очень похожая на крик. – Он ушел.

Я ничего не ответила, трубка в руке превратилась в булыжник – такого веса не удержать. Выпустила ее из руки. Потом упала и я. Осыпалась на пол лепестками цветов, которые мы когда-то отрывали, играя в детскую игру.

И тут я вспомнила, что Чарли просил подарить ему на день рождения: цветы. Он хотел, чтобы я ему подарила цветы. Потому что знал, что когда в августе настанет очередная дата, он уже будет лежать в могиле – и я не смогу предложить ему никакого иного подарка. Говоря мне, что впереди у нас долгие годы, он знал, что умирает. И насильно отправил меня прочь.

Я все это знала уже тогда – а теперь знала, сколь безмерно мое горе. Мне тогда совсем не хотелось думать о том, что меня ждет в будущем. Хотелось лишь верить в его слова. Хотелось представлять себе, что весной я вернусь домой, а там меня будет ждать здоровый муж.

Я подняла трубку, крепко вдавив холодный кружок в ухо.

– Мама?

– Доченька моя, я тебе так сочувствую. – Голос звучал скованно, она явно удерживала слезы: она всегда старалась быть сильной ради меня.

Губы дрогнули, я сглотнула, выдохнула через нос – пытаясь обрести голос.

– Спасибо.

– Я помню, что дала тебе слово…

Я не хотела, чтобы ей сделалось еще тяжелее.

– Мама, я ни в чем тебя не виню. Что ты могла? Спасибо, что заботилась о нем. И обо мне тоже.

Уехать в Ирландию я смогла только через три дня. На перемещения гражданских лиц наложили столько ограничений, пришлось задействовать столько связей, чтобы мне все-таки позволили сесть на судно. Но вот наконец мне удалось отплыть в Ирландию. В Лисмор. К мужу. Домой.

Дальше все в тумане. Плаванье. Прибытие.

Глазами, мутными от слез, я смотрела на лежавшего в постели мужа – только сильные мамины руки не давали мне упасть. Он будто бы спал. В пижаме, накрытый до пояса одеялом. Руки сцеплены на грудной клетке – как будто во сне. Руки, которые я держала в своих, которые прикасались ко мне, гладили по щекам, играли с волосами, писали мне изумительные любовные письма, – как хотелось один последний раз переплести свои пальцы с его. Вот бы высечь их в мраморе – тогда я смогу дотрагиваться до них, когда захочется. Но сжать в своих уже не смогу никогда.

Мама отвела меня в гостиную, усадила в кресло.

– Чарли заранее подготовил тебе подарок на день рождения.

– Что? – Мысли смешались, я уставилась на нее, пытаясь понять, что она такое говорит. Подарок на день рождения?

Мой муж только что умер, до моего дня рождения еще полгода.

– Посмотри вокруг, Делли. Все это он сделал для тебя.

Я в первый раз огляделась и поняла, что вдоль стены тянутся новенькие книжные стеллажи, от пола до потолка уставленные книгами. Изумительно – какая чуткость! Последний его подарок. Я смогла сделать лишь одно – закрыть ладонями глаза и зарыдать.

Мать Чарли не смогла приехать на похороны. Заявила, что не удалось обойти ограничения, – вполне правдоподобное оправдание, вот только я в него не верила: она ни разу не приехала к сыну во время его болезни, не интересовалась его состоянием. А поскольку Чарли никогда не хотел от матери никакого участия, я решила на этом не сосредотачиваться.

Муж мой обрел вечный покой в церковном дворе – когда-то это была территория замка. За гробом, который несли на плечах самые давние его слуги, шли сотни человек. Гроб был весь в цветах, похоронные дроги не понадобились: носильщики отказались опускать на них Чарли, расставаться с ним. Все мы оказались не готовы к его кончине.

Я едва могла говорить, лишь сжимала руки тех, кто приносил мне свои соболезнования.

Когда гости разошлись, я свернулась калачиком на свежей постели – зря ее перестелили, мне бы остался его запах, хотя я прекрасно знала, что этот запах не был запахом Чарли, которого я когда-то любила.

Принялась перебирать его вещи. Нашла в бумажнике письмо, которое написала ему почти десять лет назад, – в письмо были завернуты цветок из «Ритца» и моя фотография, надписанная с обратной стороны: «Моя душенька».

Как я жалела, что провела столько времени вдали: да, он сам просил меня уехать – не хотел, чтобы я видела, как ему становилось все хуже и хуже.

Мама позволила мне на несколько дней уйти в горе: приносила теплое молоко и свежее печенье – я ничего не могла проглотить. Собачки лежали со мной рядом, лизали в нос, тыкались в бок – старались утешить по-своему.

А потом настало утро, когда мама вошла ко мне в спальню и строго – как в детстве, когда я не хотела вставать в школу, – произнесла:

– Пора тебе уезжать, Делли.

И в словах этих прозвучало эхо ее предыдущего приказания: уезжай из Лисмора.

Я приподнялась на локте, виски заломило.

– Ты всерьез думаешь, что я уеду? Я только что похоронила мужа.

Мама прошлась от окна к окну, раздернула шторы.

– Негоже, Делли, лежать тут и страдать, когда столько людей нуждаются в твоей помощи.

– Чем я им помогу, если хочу одного – остаться здесь и умереть?

Мама ахнула, резко развернулась, прижала ладонь к груди. На лице ее отразился такой ужас, что я едва не взяла свои слова назад.

– Как ты смеешь говорить такое? Чтобы я никогда больше этого не слышала.

Я зарылась лицом в ладони, из глаз вновь хлынули слезы.

– В нем была вся моя жизнь.

– Делли, я знаю, что тебе сейчас так кажется. – Мама подошла ближе, присела на край кровати, стирая теплой рукой боль с моей спины. – У горя есть такое дурацкое свойство: она норовит утянуть нас на дно. А на деле Чарли был лишь частью твоей жизни. Тебе больно и, наверное, будет больно всегда, но это не повод больше не жить ради других.

Рот у меня раскрылся сам собой, слезы тут же высохли – от потрясения. Я хотела закричать, выплеснуть ей в лицо свою боль, укорить ее за то, как бездумно она отбрасывает в сторону существование моего мужа, но мама не дала мне такой возможности:

– Он любил тебя. А ты его. Этого не смогли изменить ни утраты, ни пороки. Это достойно восхищения. Все, что ты делаешь, ты делаешь с полной самоотдачей. Вкладывая все, что есть у тебя за душой. А в муже ты обрела родственную душу. Человека, который даже перед самым концом думал об одном: как сделать тебя счастливой. Не позорь его память – не превращайся в пустую оболочку женщины, которую он любил.

Я откинулась назад, закрыла лицо руками, судорожно выдохнула.

– Пора возвращаться, – повторила мама, на сей раз куда мягче; и я поняла, что она права.

Я могу лежать здесь и плакать до скончания дней – или собраться с силами и вернуться к работе. Мое горе ничем не отличается от любого другого горя. Война, которая, похоже, никогда не закончится, заставила плакать весь мир.

– Ладно! – выкрикнула я в потолок, вложив в этот рык всю боль и ярость.

– Вот и хорошо. – Мама тихо выскользнула из комнаты, но перед тем добавила: – Нет в мире второй такой же, как ты, Адель Астер. И не смей ни секунды больше пренебрегать своими обязанностями.

Я с головой ушла в работу, взорам мира предстала улыбающаяся, смеющаяся Адель Астер, хотя внутри у меня неистовствовало горе. В мае я улыбалась счастливым жениху и невесте на бракосочетании племянника Чарли, Билли, с Кик Кеннеди. В июне молилась за то, чтобы мальчики наши положили конец войне, когда они штурмовали Нормандию, а потом рыдала, когда столь многие вернулись домой искалеченными – или не вернулись вовсе.

В то лето я снова писала письма, заверяя жен, матерей, сестер, бабушек в Америке, что их солдат, матрос, летчик жив и здоров. А потом – ровно через неделю после того, как наши храбрецы попытались взять штурмом Нормандию, Гитлер нанес ответный удар.

Перед самым рассветом – Гораций и Пейшенс так и рвались с поводка – я шла в темноте, потому что всем нам необходимо было размяться в эти краткие моменты покоя, прежде чем день извергнется потоком звуков.

Гораций обнюхивал какое-то дерево в Грин-парке, а Пейшенс следовала за ним хвостиком; вдруг завыли сирены, расколов утреннюю тишину. Собаки так и не привыкли к этому звуку, они разразились бешеным лаем, я же помчалась к гостинице и к убежищу.

Другие ранние прохожие тоже в панике устремились к убежищу, но я заметила, что люди в форме бегут в противоположном направлении. Нелегкая это была задача – убедить людей, которых научили сражаться и рваться в бой, прятаться под землю, в укрытие. Не хотели они спускаться вниз, им естественнее было карабкаться по лестнице в небо и перехватывать падающие на город бомбы.

У «Ритца» – окна гостиницы были заложены мешками с песком – я услышала вдалеке «так-так» зениток – они стреляли с огромной скоростью. Вот только в этой бомбежке было что-то странное. Никто из нас не мог понять что. Мы стояли перед гостиницей, солнце едва показалось над горизонтом, ноги будто приросли к земле – и все мы пытались уловить, в чем состоит эта разница. Вместо обычного гула десятков самолетов раздавался какой-то странный рокот. Я подняла глаза вверх и увидела единственный аэроплан, выглядел он незнакомо. Летел быстрее, размерами был меньше обычных немецких самолетов, крылья какие-то куцые. За ним тянулись яркие клубы выхлопов – я в первый момент подумала, что его уже подбил кто-то из наших.

А потом ничего. Абсолютная, сводящая с ума тишина. Маленький самолет начал стремительно, страшно снижаться над городом.

– Господи! – выдохнула я, смутно вспомнив наш с полковником Дугласом разговор накануне в «Дуге радуге»: Гитлер якобы создал оружие мщения, ракеты, которые можно запускать через море на Лондон. Вот только мне мерещилось в этом нечто из области фантастики – такая же нелепость, как если бы мне сказали, что когда-нибудь мы полетим в самолете на Луну. Впрочем, не столь уж новая мысль, если вспомнить описания разрушений из «Войны миров» Уэллса.

И все же: если за штурвалом этого самолета не сидит летчик-самоубийца, похоже, слухи верны.

А ведь бомбы на Лондон не падали уже очень, очень давно.

Жуткое молчание затянулось на целую вечность, потом самолет исчез. Мы ждали, вслушивались – и вот тишину расколол оглушительный взрыв, от которого земля затряслась у нас под ногами. Вдалеке встал огромный клуб дыма, и я стала молиться про себя, чтобы самолет упал на пустую фабрику, куда еще не успели прийти рабочие.

Я цокнула языком, подзывая Горация и Пейшенс.

– Ребятки, пошли домой.

Когда звучали взрывы, бедняжки тряслись всем телом и поджимали хвостики; сейчас же они ярились, задрав морды к небу, – в отличие от всех нас, почти переставших замечать все эти звуки.

Странно: когда вокруг столько ужасов, начинаешь их воспринимать как норму, зато от тишины волосы встают дыбом на голове. Что же будет дальше?

Ответом на этот вопрос стали новые беспилотные бомбы Гитлера. Пособники дьявола еще много месяцев обстреливали нас беспилотными ракетами, которые падали без всякого разума и ритма. Но мальчики наши учились по мере того, как немцы совершенствовали свои технологии, и скоро приноровились сбивать беспилотные ракеты, не давая им возможности губить жизни невинных людей.

Я шла по улицам Лондона… и сердце разрывалось на части при виде перемен. Мы с собаками гуляли по местам, на которые два десятилетия назад я смотрела полными надежды глазами «золотой молодежи», – тут зияла дыра в земле, там стоял остов здания с торчащими наружу балками и бетонными блоками. Трупы построек, обглоданные до скелетов. Израненные уничтоженные дома, из которых когда-то состоял мой любимый город.

Лондон слегка озарился для меня в августе, когда в «Дугу радуги», вальсируя, влетел Фредди: Объединенная организация обслуживания вооруженных сил организовала ему турне. Фредди похудел, но он был такой не один: сказывалась карточная система. Форма на нем была с иголочки, а улыбка – как бальзам на душу.

– А ты лысеешь, – поддразнила я, погладив гладкую кожу на макушке: в последнюю нашу встречу там еще росло несколько волосков.

– А ты, негодница, совсем не изменилась.

Он выступал ведущим на вечере в лондонской «Солдатской столовой», я смотрела на него из-за кулис. Заиграл оркестр Гленна Миллера, и когда Фредди вышел на сцену и исполнил несколько танцев, в переполненной столовой, битком набитой военными-американцами, раздались громкие приветственные крики. Как же я соскучилась по брату! Когда он закончил, я выскочила на сцену, обняла его, встряхнула – а зрители кричали, просили нас станцевать. Фредди сжал мне руку, я – ему, и мы будто боялись отпустить друг друга. Брат умолял меня вернуться в Ирландию, чтобы я больше не работала в Лондоне под бомбежками. Я же просила его вернуться в Штаты, а не колесить по миру под вражеским огнем. Вот только, похоже, ни он, ни я не собирались прятаться и скрываться: мы оба понимали, что обязаны делать все возможное для тех, кто выполняет свой долг на фронте. Мы дарили свой талант людям, жертвовавшим собой: невеликая помощь, но все же.

– Станцуйте! Станцуйте! – требовала толпа – Фредди уже поблагодарил присутствовавших за то, что ему дали возможность выступить. Но зрителям хотелось увидеть нас вместе, вот только у меня от одной мысли об этом екало сердце. Фредди-то в форме, а вот я вовсе нет. Да, я танцевала ради забавы в столовой, в клубах, даже в собственной гостиной, но выйти на сцену? Этого я не делала уже лет десять, и от одной мысли нервы натягивались струнами. Я покачала головой, продолжая улыбаться:

– Нет-нет, экспромтом мы не справимся. – Фредди рассмеялся, напомнив мне про давние дни: он всегда деревенел, если его просили выступить без подготовки.

Уже за кулисами я сделала пару батманов, повела бедром, поддразнила его:

– Ну, вот и станцевали.

Впрочем, когда мы вернулись в столовую в «Дуге радуги» – здесь не сцена и нет сотни зрителей, – Фредди протянул мне руку.

– Тряхнем стариной. – Он ухмыльнулся.

– Жаль, что тебе нужно уезжать. – Я вложила ладонь в его, стараясь – безуспешно – скрыть разочарование. – Я так по тебе скучаю.

– А я по тебе. Вот бы и ты со мной поехала, сестренка.

Мы прямо там станцевали джиттербаг перед присутствующими, преувеличенно гримасничая, чтобы вышло смешно. А потом, уже по отдельности, принялись вытаскивать сгрудившихся вокруг зрителей на свободное пространство, в результате танцевали почти все.

За танцами и разговорами мы провели время до глубокой ночи, а потом в груди у меня появилось ощущение, будто если Фредди уедет, я задохнусь… казалось, мне этого не перенести.

Когда пришло время расставаться, я с храбрым видом помахала брату рукой, одновременно глотая слезы: другая моя, лучшая половина насмешливо мне отсалютовала.

– Возвращайся живым! – крикнула я ему.

– А ты не грусти! – откликнулся Фредди, зная, что жизнь без смеха для меня не жизнь.

Я старалась, я правда очень старалась. Ради брата, ради самой себя. Ради памяти о Чарли. Ради солдатиков, которым каждый день говорила: не сдавайтесь. Но давалось мне это с большим трудом. Каждое утро я просыпалась, натягивала на лицо улыбку – она отбивалась и верещала, – вытаскивала на поверхность смех, и с каждым днем было все тяжелее.

Девятого сентября 1944 года, за день до моего сорок восьмого дня рождения, в квартире у меня зазвонил, разорвав тишину, телефон. Я только-только вылезла из пяти дюймов тепловатой воды после длинного дня в столовой, как раз втирала в ноги лосьон, и в первый момент решила не отвечать. Действительно, с хорошими новостями в те дни звонили очень редко. Но после полуминутной паузы – я как раз успела перевести дыхание – телефон зазвонил снова. Абонент не сдавался.

Я натянула халат на влажное тело, по коже прошел холодок, не имевший никакого отношения к температуре воздуха, – я зашлепала к телефону.

Сняла трубку, мне даже «алло» говорить не хотелось.

– Адель? Это Энн.

Сестра Чарли. Голос странный. Будто задыхается и в горле першит.

Нет, Господи, не надо. Я сразу поняла: случилось что-то ужасное.

– Что такое? – спросила я торопливо. – У тебя все хорошо?

Энн прокашлялась, будто пытаясь вновь обрести голос.

– Би… Билли.

Язык точно распух у меня во рту. Мой племянник Билли был офицером в Колдстримской гвардии. Насколько мне было известно, месяц назад полк его участвовал в тяжелых боях за освобождение Франции. Совсем недавно нам сообщили, что именно его подразделение первым вошло в Брюссель. Их чествовал весь город. Он даже написал Кик особое письмо, которое она на прошлой неделе читала мне в «Дуге радуги».

Энн молчала, лишь тихо плакала в трубку. У моей невестки были золотое сердце и стальной костяк. Если бы речь шла о ранении, она бы не рыдала, не теряла дара речи. С милым моим Билли случилось что-то страшное.

– Энн, ты где? Давай я приеду. – Я стиснула трубку – только бы услышать ответ.

– Не верю, что его больше нет, – произнесла она, будто не расслышав. – Его застрелил немецкий снайпер, мразь такая. Милый, милый мой Билли.

Я сжала трубку еще крепче – в каждом ее слове плескалась боль. А со смерти Чарли прошло всего полгода…

Невыносимая новость. Настоящий герой, которого убили с холодным расчетом. Он попал во вражеский прицел, и его истребили, как будто он был ничем.

Через неделю я уехала в Ирландию и увезла с собой Кик Кеннеди. Теперь обе мы были вдовами, обе нуждались в отдыхе и заботе, которую нам могла обеспечить только моя мама; кроме того, в Лисморе царил относительный покой.

– Я хочу одного: вернуться в Нью-Йорк, – сказала я Кик, когда мы гуляли по пустоши – резиновые сапоги блестели от утренней росы.

– А я не могу представить себе ничего хуже, – угрюмо ответила Кик: горе ее было еще свежо. Я потратила последние силы на то, чтобы утром вытащить ее из постели – Кик согласилась лишь после того, как мама отчитала ее так же, как когда-то отчитывала меня.

– Для тебя Нью-Йорк правда хуже Лондона.

Кик грустно пожала плечами.

– В Лондоне мне было так хорошо с Билли.

Это я понимала. Собственно, меня-то в Нью-Йорк, помимо воспоминаний о танцах и друзьях, тянуло еще и потому, что я бывала там вместе с Чарли. Жизнерадостным и здоровым Чарли.

Я осталась в Ирландии на Рождество – ирландская глубинка замечательно успокаивала нервы. Но потом настал Новый год, стало казаться, что война не кончится никогда, и я решила вернуться на работу в Красный Крест. Я рвалась подбадривать солдат, следить за состоянием Кик и других моих лондонских друзей, в надежде, что от этого и сама взбодрюсь.

По выходе из поезда по щекам хлестнули тяжелые капли ледяного дождя. Я стремительно зашагала к дороге – носильщик следовал по пятам с багажом – и замахала рукой, подзывая такси. Порыв ветра едва не сбил меня с ног, подхватил шарф, обмотанный вокруг шеи, швырнул мне в лицо, а потом сдул вовсе. Я попыталась его схватить, догнать, но полоска шерстяной пряжи влетела прямо в лицо какому-то офицеру в форме.

Он подхватил мой ярко-синий шарф – и передо мной предстала ослепительная улыбка, поверх которой зазвучал смех.

– Адель Астер. – Кингман Дуглас произнес мое имя с растяжкой, будто держа в руках бесценное произведение искусства, – и не выпуская из рук моего шарфа.

– Вот забавно! – поддразнила его я, намекая на нашу первую встречу. – И меня тоже так зовут.

Кингман усмехнулся, погрозил мне пальцем.

– Вечно мы так встречаемся.

– Я и раньше хлестала вас своим шарфом? – Я изобразила смятение.

Он взглянул на вокзал, приподнял бровь – явно не привык, что с ним шутят.

– В смысле, здесь, на Пикадилли.

– Видимо, мы оба уважаем эту удобную вещь – подземку. – Я смахнула каплю с кончика носа.

– Больше, чем такси? – Он кивнул на носильщика, который уже грузил мои вещи.

Я рассмеялась, смущенная его пристальным взглядом. Мне казалось, что он меня оценивает и одновременно видит насквозь, включая и те вещи, о существовании которых я сама не подозревала.

– Я сама не знаю, что говорю. Очень устала.

– Тогда позвольте пригласить вас на кофе.

– В Лондоне мы всегда пьем чай – если он в наличии.

– Тогда чай, леди Чарльз. – Его улыбка и уверенность в себе успокаивали, потом улыбка погасла. – Приношу свои соболезнования в связи с кончиной вашего мужа.

Я потеряла Чарли почти год назад, но боль все билась в груди. Я кивнула.

– Спасибо. Зовите меня Адель; мы ведь уже довольно давно знакомы, Кингман.

– Согласен, Адель. – Он шагнул ближе, обмотал шарф вокруг моей шеи, и я уловила запах его лосьона после бритья – сердце понеслось вскачь. Он посмотрел мне в глаза, да так пристально, что у меня перехватило дыхание.

– Простите за бесцеремонность, но ваши глаза… – Его кадык дрогнул. – Вы изумительная.

В горле пересохло, пальцы закололо.

– Благодарю вас. – Мне всю жизнь твердили о моей красоте. Но Кингман произнес эти слова как-то иначе. Как будто один кусочек моего разбитого сердца вдруг встал на место. Когда-то я думала, что лицо мое может нравиться одной только моей маме, но ему почему-то поверила.

Так давно не вспыхивала у меня надежда. А сейчас мне вдруг показалось, что все будет хорошо. Стоя на платформе Пикадилли, там, где мы с Кингманом встретились в первый раз и вот столкнулись снова, я невольно подумала, что, может, и для меня надежда не угасла навеки. Что, может, встреча эта ниспослана свыше.

Что я могу сделать для Чарли еще одну вещь – исполнить его желание и обрести счастье.