С момента выхода книги «Сын ХАМАСа» и особенно с тех пор, как она попала в списки бестселлеров, люди стали поздравлять меня и выражать поддержку. Большинство авторов сочли бы поводом для радости даже сам факт публикации, не говоря уже о статусе бестселлера. Но издание этой книги не стало такой уж великой победой для меня, во многом оно обернулось сущим кошмаром. С момента ее выхода произошло слишком много событий, которые не только не вызывали ликования, но и навсегда изменили мою жизнь.
Прежде всего, за день до начала продаж «Сына ХАМАСа» в марте 2010 года я узнал, что отец от меня отрекся. Как вы понимаете, это худшая новость, которую только можно себе представить.
Затем в мае 2010 года меня уведомили, что Министерство внутренней безопасности США назначило слушание для принятия решения о моей депортации, ссылаясь на мою прошлую причастность к ХАМАСу как на потенциальную угрозу безопасности.
Но перед тем как я расскажу об этих событиях, мне следует вернуться в 2008 год. Я приехал в Соединенные Штаты в 2007 году и, как уже было упомянуто в эпилоге «Сына ХАМАСа», рассказал о своем обращении в христианство корреспонденту израильской газеты «Гаарец» Ави Иссахарову, который написал обо мне статью в конце июля 2008 года. Но я не знал тогда, кто именно прочитает мою историю.
Я знал своего куратора из Шин-Бет только по имени «капитан Луэй», что, как мне было понятно, являлось псевдонимом, подобному моему Зеленому принцу. Несмотря на обычную практику использования кодовых имен, мы стали полностью доверять друг другу, когда совместно трудились в Шин-Бет. Почти в каждой операции от этого доверия зависели наши жизни, и довольно быстро наши отношения выросли от «коллег-агентов» до дружбы и даже братства. Тем не менее мы почти никогда не контактировали вне этой специфической работы. На самом деле, с момента перевода Луэя в другой округ в 2004 году и последующего увольнения из Шин-Бет в 2006-м я вообще ничего о нем не слышал. Короче говоря, через несколько дней после публикации статьи в газете «Гаарец» я с огромным удивлением получил письмо по электронной почте от некоего Гонена бен Ицхака. Этот человек сообщил, что он и есть капитан Луэй!
Хотя мы долгое время не общались, нам обоим было чрезвычайно интересно узнать, как идут дела друг у друга. Я знал, что Гонен боролся с руководством Шин-Бет, и не мог не поддерживать его борьбу в своих мыслях и молитвах. Гонен же начал беспокоиться обо мне задолго до того, как я покинул Палестину. Информирование о террористической деятельности и участие в опасных операциях Шин-Бет – не лучший способ заводить друзей на моей родине. Гонен боялся, что однажды возьмет газету в руки и узнает, что меня убили.
Когда Гонен наткнулся на статью о моем переходе в другую веру, вначале он увидел лишь фотографию на обложке «Гаарец» и тут же подумал: «Ну вот и все. Моего друга больше нет». Но потом он прочел о моем переезде в Соединенные Штаты и о трудностях, с которыми я столкнулся. Сначала он удивился, что я вообще сумел выбраться из своего региона, затем забеспокоился из-за ситуации, в которой я оказался в США, – когда не мог найти работу и практически жил на улице.
Гонен сразу понял, что должен со мной связаться. Он написал Ави Иссахарову и попросил дать адрес моей электронной почты. Он не сказал, откуда меня знает (поскольку я еще не раскрыл свои отношения с Шин-Бет), а точнее, вообще не сказал, что знает; он написал лишь, что чувствует моральный долг помочь мне. В итоге журналист поделился с ним адресом моей электронной почты.
Трудно описать радость, которую я испытал, получив сообщение от Гонена. После участия в таком количестве секретных операций и столь долгого молчания о том, кем я был на самом деле, налаживать новые доверительные отношения с другими людьми довольно непросто. И, как свидетельствовала статья в газете «Гаарец», в Соединенных Штатах дела у меня шли не так чтобы хорошо. Но Гонен уже знал обо всем, что случилось в Шин-Бет, и искренне заботился о моем благополучии. Он рассказал о своей семье и о том, что произошло с тех пор, как мы расстались в 2004-м. Более того, он предложил мне денег – хотя у него самого их было не в избытке, – чтобы облегчить мне жизнь в Америке. Свое сообщение он закончил словами: «Я надеюсь, ты окажешь своему брату честь и позволишь помочь тебе». Он назвал меня братом. И тут я заплакал.
На следующий день я ему ответил, и мы стали общаться. Мы оба знали, что бывшему агенту и его куратору запрещено общаться за пределами Шин-Бет, но мы уже стали близкими друзьями, и никто из нас больше там не работал. В течение следующих месяцев мы несколько раз поговорили по телефону, потом Гонен полетел в Америку, чтобы возобновить нашу дружбу очно.
Мы встретились в аэропорту и, как только заметили друг друга, тут же обнялись и не смогли удержаться от радостного смеха. После всех наших встреч на Ближнем Востоке, под охраной, в безопасных местах, втайне от всех, было удивительно встречаться вот так – не в качестве представителей Израиля и Палестины, Шин-Бет и ХАМАСа, а просто как друзья. Поразительно не только то, что наша дружба преодолела все барьеры между нами, но и то, что она вообще стала возможной. Сторонний наблюдатель, заметивший наше принципиально разное происхождение, обязательно сказал бы: «Эти двое никогда не смогут стать друзьями». Но у Бога, очевидно, были другие планы.
В Послании к Ефесянам, 2:14, говорится, что сам Иисус «мир наш, соделавший из обоих одно и разрушивший стоявшую посреди преграду», и благодаря дружбе с Гоненом я в собственной жизни воочию увидел миротворческую божественную работу. Наша дружба особенно маловероятна, если учесть еще, кто наши отцы. Мой папа, как уже упоминалось в этой книге, является одним из основателей террористической организации ХАМАС. Отец Гонена – генерал Армии обороны Израиля времен Первой интифады. В то время он был не просто генералом, а фактически человеком, ответственным за весь Западный берег: если кого-то брали под стражу по политическим мотивам, разрешение на это выдавал отец Гонена. Выходит, родной отец Гонена, скорее всего, не раз подписывал ордер на арест моего отца! И все же на этой суровой и, казалось бы, абсолютно пустынной почве милостью Божьей расцвела великая дружба.
Пока мы с Гоненом радовались нашей встрече, надо мной стали сгущаться тучи – проблемы с Министерством внутренней безопасности США. Я прибыл в Америку 2 января 2007 года по туристической визе – как любой другой путешественник. В моем прошлом никто не копался, никто не знал о моем отце, о связях с ХАМАСом и в особенности с Шин-Бет. Правда, меня остановила служба безопасности аэропорта, обнаружив, что до окончания срока действия паспорта оставалось несколько дней, но я сумел уговорить их меня пропустить.
По прибытии в Штаты я хотел сразу просить политического убежища, но мне сказали, что придется ждать, пока истечет срок действия визы – то есть ровно полгода. Как только нужный день настал, я немедленно подал заявление на предоставление политического убежища. Я правдиво ответил на вопросы, но не стал раскрывать связь с Шин-Бет, поскольку еще не был уверен, стоит ли признаваться в своей тайной жизни. Я рассказал все как есть – что я сын шейха Хасана Юсефа, что он лидер ХАМАСа, что я принял христианство и что не могу теперь вернуться в Палестину. Я приложил письма от друзей, которые свидетельствовали о моей искренности. Я старался быть максимально честным, не раскрывая конфиденциальной информации.
Через несколько недель после подачи заявления Министерство внутренней безопасности вызвало меня на собеседование. Явившись в министерство, я объяснил, кто я такой и по каким причинам прошу политического убежища в США. Их шокировал и наверняка смутил тот факт, что невольно они впустили в страну человека, имеющего столь отчетливую связь с террористами. Они не понимали, как это могло произойти.
Чиновник на собеседовании, казалось, изначально был настроен ко мне недружелюбно. Перед ним лежала папка с подробностями моего дела. Она была внушительной, и, похоже, в ней были собраны все возможные сообщения СМИ о моем отце, обо мне и о ХАМАСе. Чиновника, судя по всему, ошеломили эти подробности, и, похоже, решение насчет меня он уже принял. Я закрыл папку с документами и сказал:
– Давайте, не стесняйтесь, просто пишите «депортация». Отправьте меня под стражу. Но знайте, что все, что случится потом, будет на вашей совести.
Он никак не отреагировал, и потому я продолжил:
– Я люблю вашу страну. Когда-то я работал на правительство США на Западном берегу и у меня было много друзей-американцев. Я здесь не для того, чтобы злоупотреблять системой, я не стремлюсь ничего выгадать. Я даже не пытаюсь получить гражданство. Мне нужна защита. И если вы до сих пор думаете, что это какая-то шутка, что я просто террорист или тот, кто пытается получить выгоду от Америки, то давайте перестанем ходить вокруг да около. Пишите «депортация», и дело с концом. Но знайте, что это станет большой ошибкой и что за все последствия ответственность понесете именно вы.
Чиновник немного смягчился.
– Пожалуйста, успокойтесь, мы не хотим закрывать ваше дело, – сказал он и предложил мне выпить.
После моей речи он заговорил уважительно – он понял, что я не пытаюсь обмануть систему: мне действительно грозила опасность, и я действительно не мог вернуться в Палестину.
– Я не имею права высказывать личное мнение – это строго запрещено, – сказал он, но я видел по его глазам, что он поверил в мою искренность. – Дело очень сложное, и оно в любом случае будет передано в суд.
Он предложил мне получить разрешение на работу, чтобы остаться в стране, пока будет решаться вопрос о предоставлении политического убежища.
Я не получал никакого ответа на свое заявление вплоть до 23 февраля 2009 года, когда – как и следовало ожидать – мой запрос был отклонен. Подозреваю, определенную роль в этом сыграла Шин-Бет, пытавшаяся препятствовать моему ходатайству, чтобы я вернулся на Западный берег и продолжил на них работать. Министерство внутренней безопасности ответило, что мне «отказано в предоставлении убежища, поскольку имеются разумные основания полагать, что [я] представляю опасность для Соединенных Штатов, поскольку ранее занимался террористической деятельностью».
После этого начались судебные слушания. Я попытался объяснить ситуацию, чтобы они поняли: я не враг и не представляю угрозу Америке. Когда суд потребовал представить доказательства, я подал черновик «Сына ХАМАСа».
Я встретился с уполномоченным представителем Министерства внутренней безопасности и сказал:
– Послушайте, я люблю вашу страну и хочу здесь остаться. В этих бумагах моя история. Я не упоминал об этом факте в заявлении, но много лет я служил тайным агентом Шин-Бет. Я спас жизни многих американцев, израильтян и палестинцев и сделал это благодаря своим принципам. Я никогда не был террористом. Я вырос в среде, которая поощряла терроризм, но я восстал против нее. Я непричастен ни к каким убийствам. Пожалуйста, прочтите мою историю.
Я надеялся, что описанное в книге прояснит мою позицию, что из нее станет очевидно, что я не являюсь угрозой безопасности и террористом, а просто пытаюсь защищать те же свободы, которые стремится защитить Министерство внутренней безопасности. Мой приезд в Соединенные Штаты казался логичным, учитывая опыт помощи Шин-Бет в разоружении терроризма на Ближнем Востоке и, в частности, защиту, которую я оказывал сотрудникам АМР США, пока работал с ними.
Я думал, моя книга сможет остановить долгий судебный процесс. Но вместо этого ее стали использовать против меня, приводя цитаты, вырванные из контекста. Например, старший юрист Министерства национальной безопасности процитировал кусок из восемнадцатой главы книги, где я признавался, что развозил членов ХАМАСа по тайным убежищам. Ну и какой реакции они от меня ждали? Конечно, развозил! Но благодаря этому я сумел провести совместную с Шин-Бет секретную операцию, которая привела нас к террористам, ответственным, помимо прочего, за взрыв в кафетерии Еврейского университета в июле 2002 года. А ведь в той трагедии, между прочим, погибли пять американских граждан! Предоставляя этим членам ХАМАСа убежище, мы держали их под непрерывным наблюдением и контролем Шин-Бет, что помогло привлечь их к ответственности.
Если бы представители Министерства внутренней безопасности потрудились прочитать мою книгу целиком, они бы знали, что я работал еще и с сорока американцами над проектом АМР по обеспечению водоснабжения на Западном берегу. Кто позаботился об их безопасности? Кто заранее предупреждал их, чтобы они не приезжали в Рамаллу, когда происходило израильское военное вторжение или начиналась стрельба? Кто охранял их офисы? Мне, между прочим, за это не платили. Я делал это, руководствуясь христианской моралью, которая учила любить, а не ненавидеть.
Читая обвинительные документы, я думал, веду ли я себя как человек, представляющий угрозу для американцев?
В мае 2010 года мне пришло уведомление, что слушание по делу о депортации назначено на 30 июня 2010 года, поскольку действия, которые я совершал, работая под прикрытием в ХАМАСе, были расценены как свидетельство моих «истинных» симпатий. Как же было неприятно, что мои показания обернули против меня же!
Здесь я должен еще раз отступить назад. Незадолго до первой публикации «Сына ХАМАСа», в конце февраля 2010 года, мой друг Ави Иссахаров написал еще одну статью для газеты «Гаарец», в которой раскрыл мою личность как агента Шин-Бет. Поскольку Ави несколько скептически отнесся к моей истории, я предложил ему взять интервью у Гонена. Я встречался с Гоненом и его женой буквально накануне – в декабре 2009 года. Правда, Гонен не был посвящен в детали книги – он знал только, что я готовлю ее к публикации.
Гонен согласился на интервью, хотя они с репортером сочли разумным скрыть его настоящее имя. Гонен подтвердил факты, изложенные в «Сыне ХАМАСа», и поведал о нашей дружбе. После интервью с Гоненом Ави Иссахаров позвонил мне и сказал: «Слушай, я в шоке. Это какое-то безумие!» Но я был благодарен Ави за то, что он поверил мне и что благодаря его вмешательству моя история стала внушать больше доверия.
Гонен пошел на огромный риск, подтвердив мою историю. Он все еще жил в Израиле, где разглашение такого рода информации могло иметь далеко идущие последствия. После публикации интервью в газете «Гаарец» ему позвонили из Шин-Бет и предупредили, что они хотят предъявить ему обвинение за раскрытие собственной личности. Они строго-настрого запретили ему общаться со мной. Наказание, которое грозило Гонену, могло составить до восьми лет тюремного заключения. Более того, в случае ареста он не смог бы обеспечивать семью. А ведь в тот момент он оканчивал юридический вуз в Израиле, и обвинение, которым Шин-Бет угрожала Гонену, по израильским законам лишило бы его возможности заниматься юридической практикой. В довершение ко всему, это поставило бы в неловкое положение отца Гонена, уважаемого генерала ЦАХАЛа в отставке.
Вернемся же к предстоявшему слушанию дела о моей депортации. Мой адвокат спросил, могу ли я представить суду кого-нибудь, кто засвидетельствовал бы мои показания, но я ответил, что нет. Я знал, с чем столкнется Гонен, если выступит свидетелем, тем более что ради меня он и без того уже многим рискнул! Если он пойдет в суд, то не сможет сохранить свою личность в тайне. Несмотря на то что я столкнулся с опасностью депортации (и неизбежного смертного приговора, который за этим последует), я не мог подвергать опасности моего друга. Я молился, чтобы Бог каким-нибудь образом разрешил это испытание.
Гонен знал, в какой ситуации я оказался. С тех пор как моя история вышла в публичное пространство, мы с Гоненом разговаривали каждый день. Он знал все факты. Я даже не думал просить его дать показания в мою пользу, это было бы немыслимо. Но Гонен настаивал: «Я приеду!»
– Нет, ты не можешь! – возражал я. – Тебе нельзя раскрывать личность. Это приведет к огромным проблемам!
Но Гонен говорил:
– Не беда. Твое дело очень важное, я приеду.
За несколько дней до судебного заседания Шин-Бет вновь предупредила Гонена, что он ни в коем случае не должен встречаться или каким-то образом поддерживать контакт со мной. Если он нарушит это требование, его надолго посадят.
Через три дня после встречи с бывшими коллегами Гонен вылетел в Соединенные Штаты, чтобы дать показания на слушании по делу о моей депортации. Между прочим, Гонен доучивался последний семестр, и два его выпускных экзамена пришлись на день моего суда.
Гонен присоединился ко мне в Вашингтоне, округ Колумбия, где мы впервые «вышли на публику», посетив ужин, организованный Фондом «За правду о Ближнем Востоке». Сара Стерн, президент этой невероятной организации, представила нас сенаторам, конгрессменам и другим влиятельным фигурам на Капитолийском холме, стремившимся оказать поддержку нашему делу. Моя история и угроза депортации, с которой я столкнулся, стали набирать обороты среди политических тяжеловесов[43].
Слушание по делу о депортации было назначено на восемь утра. Гонен ждал вместе с охранником в соседнем судебном зале. Пока судья заносил в протокол документы и ходатайства, представленные со времени последнего слушания моего дела, я сидел рядом с адвокатом и думал, как буду отчаянно защищаться, отвечая на вопросы, которые, как я был уверен, мне непременно зададут. Судья вызвал Гонена, дав понять, что слушание вот-вот начнется. Но прежде чем Гонен успел войти в зал, случилось нечто совершенно неожиданное: старший юрист Министерства внутренней безопасности объявил, что мне согласны предоставить убежище.
Заседание суда закрылось, а я все еще не понимал, что происходит. Когда люди потянулись к выходу из зала, адвокат объяснил, что произошло. Невероятно! Суд предоставил мне убежище после обычной проверки биографических данных, и на этом все закончилось. После почти трех лет бюрократических проволочек и размышлений о том, что со мной будет, я обрел покой в Соединенных Штатах. Мне больше не надо было бояться депортации. Покидая здание суда, я благодарил Бога за его чудесную милость ко мне и ко всем тем, кого он использовал для вынесения вердикта.
Это судебное решение, конечно, было невероятным, но судьба Гонена все еще оставалась под вопросом. Я попробовал обсудить с ним возможность его переезда в США, но он ответил:
– Я хочу вернуться. Если меня арестуют, пусть так. В любом случае я буду знать, что поступил правильно.
Он вернулся в Израиль, и его не арестовали. Шин-Бет прислала ему четыре письма с выговорами, но других действий за этим не последовало. Гонен снова спас мне жизнь – как во времена нашей работы на Шин-Бет, и об этом я никогда не забуду. Кстати, как насчет экзаменов по юриспруденции, которые он пропустил, выступив в мою защиту? Ему удалось их перенести, и он сдал их потом на высокие оценки!
Но каким бы замечательным ни было получение политического убежища, тень отчуждения от семьи всегда будет довлеть надо мной. Мои родные – те, кто должен разделять со мной радость и горе, с кем я должен праздновать победы и оплакивать поражения – окончательно от меня отреклись. Позор, навлеченный на семью моим решением признаться публично, никогда не будет смыт. Я разбил их сердца и разрушил их жизни. Кто теперь женится на моих сестрах? Как мои братья вернутся в свои школы?
Я заранее знал, насколько опасно делиться своей историей, но это отнюдь не уменьшает боль, которую я испытываю сейчас. И все же, несмотря на эту боль, я продолжаю надеяться, что они не отреклись от меня в своих сердцах. Я надеюсь, что по милости Божьей мы когда-нибудь воссоединимся как семья.
Я счастлив жить в Соединенных Штатах, но скучаю по семье и своей стране. Хотя на Западном берегу у меня было больше денег и власти, анонимность жизни в такой большой стране, как США, имеет свои преимущества. Казалось бы, я выступаю на телевидении и пишу бестселлеры, но многие люди даже в моем городе не узнают меня на улицах. С этой точки зрения обнародование моей истории мало что изменило. Когда люди спрашивают, чем я занимаюсь, говорю, что я фермер. «Я ищу работу на агроферме, занимающейся органическим сельским хозяйством, но пока не могу такую найти».
Конечно, кто-то из них потом увидит меня в новостях или прочтет мою книгу и скажет: «Эй, ты говорил, что ты фермер! А оказывается, нет!» Я просто улыбнусь на это и отвечу: «Но я действительно фермер. Я сажаю и собираю урожай идей. Я фермер идей».
Интересно, что люди, которые узнают меня, ни о чем не спрашивают. Немногие знают, где я живу, почти никто не знает мой адрес. Я стараюсь держаться в тени, насколько это возможно. Хотя многие выражали мне поддержку с тех пор, как я опубликовал свою историю, мне до сих пор трудно понять, что обо мне на самом деле думают. После тех заданий, которые я выполнял для Шин-Бет, я привык не доверять людям – даже тем, кто, возможно, достоин моего доверия.
Публикация «Сына ХАМАСа» немного изменила мое окружение, но не изменила того, кто я есть. Мне все еще приходится много трудиться, чтобы следовать за Богом и доверять Ему, и чем больше я понимаю о личности Иисуса Христа, тем больше осознаю, как многого еще не знаю. Я не понимаю Бога, да и, честно говоря, не пытаюсь – вряд ли мне это доступно, даже если я буду стараться изо всех сил. Я уверен только в том, что чувствую его. И чувствую его работу. Бог – не наркотик в моей жизни и не какая-нибудь вешалка, на которую можно навесить все свои проступки и печали. Бог – мое вдохновение, мой вождь, мой учитель, мой проводник. Я не «религиозный человек» и не думаю, что когда-нибудь вернусь к «религиозности», независимо от обстоятельств. У меня есть правила, я привык им подчиняться, поэтому иногда, когда чувствую, что «плыву» в какой-то области жизни, я говорю себе: «Ну хорошо, я должен установить новое правило, потому что так надо». Но я не религиозный человек. Если я хожу в церковь по воскресеньям, то только потому, что сам этого хочу. Я хожу туда не для общения, я хожу молиться. Но если церкви не окажется рядом, я помолюсь где-нибудь в другом месте.
Да-да, я обнаружил, что молиться можно где угодно. Например, всего несколько дней назад я нырял с аквалангом и опускался на дно океана. Я преклонил колени в Тихом океане на глубине восьмидесяти футов[44]. Вот это была молитва! Все это напомнило мне слова из Послания к Филиппийцам, 2:10, – о том, чего мы можем ожидать в будущем: «дабы пред именем Иисуса преклонилось всякое колено небесных, земных и преисподних». Мне нравится контактировать и общаться с Господом по-другому, не традиционным, не религиозным способом – так, чтобы я мог соединяться с ним и чувствовать его любовь. Когда я терплю неудачу, я знаю, что это моя ошибка. Но если добиваюсь успеха, то знаю, что это Его благословение. Мне нравится относиться к этому именно так. В этом смысле я отличаюсь от других.
Иногда я разочаровываюсь в церкви, особенно здесь, на Западе. Я очень хочу, чтобы ее возглавило новое поколение, осознающее собственную ответственность перед другой стороной мира и значимыми вызовами, с которыми мы там сталкиваемся, – такими, например, как проблема ислама. На нас, христианах, лежит огромная ответственность, да и проблемы выглядят противоречивыми, но мы не можем отступать лишь потому, что это якобы «неполиткорректно». Я не знаю, почему мы, последователи Иисуса Христа, так легко понимаем истинную природу ислама и говорим правду о нем, и все же ничего не делаем или делаем так поздно, что это уже не имеет значения. Церковь, похоже, готова вмешиваться не раньше, чем свой ход сделают все остальные, но так не должно быть. Я сам стал свидетелем того, как мою жизнь пытались спасти члены Конгресса и еврейские лидеры, в то время как церковь, которая должна была поддерживать меня с самого начала, осталась в стороне. Это расстроило меня, но не из-за того, что я не получил достаточной поддержки от единоверцев, а потому, что моя ситуация показала реалии современной церкви – быть позади всех остальных.
Дело не во мне и даже не в политике. Как христианское общество, мы должны быть единым целым и потому обязаны вместе стоять во главе основных гуманитарных вопросов – относись они к экономике, политике, образованию или правам человека. Все они духовно связаны миссией Иисуса. Нам нужно прислушиваться к Его словам, а не того или иного лидера и следовать Его учению и принципам. Иисус не боялся высказываться за других, и мы тоже не должны бояться.
Я не хочу осуждать церковь. Я благодарен многим людям, которые подбадривали меня и молились вместе со мной и за меня, иногда даже не зная меня лично. Я ценю поддержку, которую получил. Но я хочу только сказать, что молитва не заменяет действий. Да, мы должны молиться, но, как сказано в книге Иакова, наша вера должна быть действенной. Одних молитв недостаточно. Молитва может стать безответственной, даже неумной, если мы используем ее как оправдание бездействия. Я верю, что дьявол может искушать нас не только ложными представлениями о том, кто такой Бог, но и способен навязывать нам ошибочный взгляд на истинную природу молитвы. Бог ожидает от нас многое, и мы должны оправдывать его ожидания.
Для меня эта ответственность означала необходимость выступить против ислама, религии моей семьи и культурной среды. Как вы понимаете, мое послание не всегда встречают с радостью. Некоторых людей возмущает, что я высказываюсь на темы, которые часто табуированы в общественном дискурсе. Другие впадают в замешательство и не знают, как реагировать. Третьи – иногда даже из мусульманской общины – поощряют меня к тому, чтобы я продолжал нести свое слово миру. То, что делаю я, – это лишь начало разговора, к которому я пытаюсь привлечь других. Особенно я надеюсь на следующее поколение мусульман. Мне кажется, у них меньше предубеждений. Моя цель – разбудить их. Я хочу, чтобы они поняли, что не связаны навечно религией, политическими системами и режимами региона, в котором родились. Они могут бороться с верой, в которой жили с детства, изменить будущее и в конечном счете изменить свою судьбу.
В скором времени электронная версия «Сына ХАМАСа» на арабском языке будет доступна бесплатно. Я в восторге от этого релиза – он совпадает с моей целью начать диалог. По своему опыту я знаю, что многие просто вырвут что-нибудь из контекста, не поверят книге или вообще постараются ее не заметить. Я поражен, как средства массовой информации, причем с обеих сторон, могут влиять на умы и искажать мнения и как часто они понимают все неправильно! Например, в свое время я не мог поверить, насколько часто в телевизионных новостях об операциях Шин-Бет, в которых я принимал личное участие, искажались факты! Я беседовал с жителями моего города, узнавал их мнение о произошедшем, и они тоже не знали истины. Происходившее казалось мне ясным как день, но сопутствующий шум полностью заглушал правду. Поэтому я знаю, что многие неправильно поймут или предпочтут не понять то, что я хотел сказать. Но еще я знаю, что другие прочтут мою книгу и их жизнь изменится, когда они вспомнят о моей встрече с Иисусом Христом и его Благой вестью миру. Я молюсь, чтобы и они приняли заповедь Христа, призывающую любить врагов своих. На Ближнем Востоке есть надежда на мир, но этот мир начинается не с политических решений или переговоров, он начнется с изменений в сердцах отдельно взятых людей.
Когда я смотрю в будущее, я испытываю благодарность за то, что у меня появился такой друг, как Гонен. Мы вместе преодолели столько трудностей! Мы выжили в опасных обстоятельствах, стали друзьями, несмотря на культурные и религиозные различия, и воссоединились спустя мили и годы в общем деле. Мы стали братьями в культурной среде, где иногда кажется, что все только используют друг друга, и никогда не угадаешь, кому можно доверять. Когда мы вместе с ним стояли в зале суда, мы сделали еще один шаг в преодолении трудностей. И на этом пути ничего еще не закончилось. Мы продолжим использовать все наши силы и способности для достижения мира на Ближнем Востоке.
Я не знаю, с чем столкнусь в дальнейшем, но уверен, что мною движет Бог. Не так давно Гонен спросил: «Брат, как ты думаешь, это случайность? Почему мы вообще встретились? Почему мы сделали то, что сделали? Как ты, один на тысячу, сумел покинуть Шин-Бет? Как ты смог переехать в Соединенные Штаты и написать книгу? Почему мы сейчас разговариваем по телефону и делаем все эти вещи вместе? Думаешь, это случайность? Нет такого логического объяснения, которое могло бы обосновать подобную случайность!» Когда я оглядываюсь на события прошедшего года, на мои встречи с Министерством внутренней безопасности, на последние три года жизни в Соединенных Штатах, на десятилетнее сотрудничество с Шин-Бет, а также на мою юность и детство, проведенные в тени ХАМАСа, то вижу, как Божья рука вела меня туда, где я оказался теперь. И с Божьей помощью я продолжу следовать туда, куда он меня ведет, – сколько бы времени у меня ни осталось. События последнего года еще раз показали мне, что дружба и любовь сильнее свободы воли, политики и традиций. Что бы ни случилось, я буду продолжать высказывать твердое убеждение, что безусловная любовь к «иной» стороне и прощение тех, кто причиняет нам боль, являются единственными принципами, способными привести к исцелению и лучшей жизни для всех нас.