В Париже произошло нечто столь же для меня неожиданное, сколь и желанное: я больше не бежал от взглядов, которые лишь мельком встречал, принимая, а порой и обыгрывая мои отличия. Мое лицо для французов было, конечно, странным, но такой же диковиной был мой образ жизни, моя культура, моя страна. Я был явно и правомерно иным, что усиливало во мне ощущение самости: я просто был, и этого довольно.

Уверенность в том, что мне, человеку, чтобы существовать, нужна связь лишь с самим собой, дала мне внутреннюю свободу, которую я в общих чертах определил так: «Я не обязан ни в чем отчитываться перед кем бы то ни было». В моей же стране я всегда был единственным сыном в семье с трудной судьбой, обязанным жить по китайской традиции для других, в этом случае – для близких.