Очередь за билетами на галерку начала собираться сразу после Рождества. Ко дню премьеры она растянулась вдоль всей Флорал-стрит и обогнула площадь. Было очень холодно, но предусмотрительные фанаты прихватили спальные мешки и термосы. Их настроение поднялось, когда они мельком увидели, как их обожаемая звезда прибыла на генеральную репетицию. Примадонна была очень любезна: она раздавала автографы, улыбалась и советовала поклонникам поберечься, чтобы не подхватить воспаление легких.
– Я не смогу петь для вас, если вы окажетесь в больнице.
Молодой человек, стоявший в начале очереди, опустился перед ней на колени и поцеловал ей руку.
– Я умру счастливым, если услышу, как вы поете «Тоску», мадам Каллас.
Этот момент засняли телевизионщики, околачивавшиеся возле Ковент-Гардена в надежде хоть мельком увидеть Каллас, и он был показан в вечерних новостях. Мария попросила управляющего позаботиться о том, чтобы молодой человек получил билет. Она не хотела, чтобы его безвременная кончина была на ее совести.
Генеральная репетиция прошла как в лихорадке. Мария сбилась со счета, сколько раз она исполняла партию Флории Тоски. Она пела ее в Афинской консерватории, для итальянских солдат на улице Патиссион и в оперных театрах по всему миру, но она знала, что в первый раз по-настоящему поняла эту героиню. В прошлом она всегда уделяла особое внимание моменту, когда Флория начинала ревновать, увидев, что ее возлюбленный Каварадосси рисует другую женщину, но теперь она точно знала, когда наступала кульминация. Ревность Тоски оказалась беспочвенной, Онассис же действительно был неверен, и все, о чем она лишь догадывалась, скорее всего, было правдой. Однако предательство Ари стало подарком судьбы: теперь ей не составляло труда показать на сцене боль измены. Она играла саму себя, оперную диву, которую обуревали страсти.
Во втором акте на ней было платье в стиле ампир из красного бархата, золотые украшения в волосах, палантин с золотым кружевом и длинные перчатки, застегивающиеся на запястьях. Это был идеальный костюм, подходящий для примадонны, которую она играла, и для примадонны, которой она была в жизни. В начале дуэта со Скарпиа, в том месте, где Тоска спрашивала, что ей сделать, чтобы спасти возлюбленного, она почувствовала, как в ней все закипает; когда подошло время бросить Скарпиа слово quanto – попросить его назвать цену, – ей показалось, что она вот-вот взорвется.
Но вместо того чтобы пропеть ответную реплику, Скарпиа бросился к ней, выхватил палантин у нее из рук, накинул его ей на голову и начал отчаянно похлопывать по нему. Дирижер остановил оркестр.
Она попыталась вырваться, но он держал ее на месте и еще долго похлопывал по голове.
Она уже собиралась накричать на Тито Гобби за то, что он испортил сцену, как вдруг он сказал:
– Мария, у тебя загорелись волосы.
И протянул ей остатки длинного черного парика. Ей в нос ударил сладкий запах паленых волос. Должно быть, она подошла слишком близко к одному из зажженных канделябров, и парик незаметно загорелся.
– Твои руки! С ними все в порядке?
Баритон кивнул, и она положила голову ему на плечо.
– Grazie, я мысленно улетела далеко отсюда.
Гобби улыбнулся:
– Я знаю, cara. Ты готовилась вонзить в меня кинжал.
Из зрительного зала донесся голос Франко:
– Мария, тебе нужен перерыв?
Она покачала головой и кивком попросила дирижера продолжать.
Франко ворвался в ее гримерную, когда она снимала макияж.
– Мария, ты гениальна до безумия. Ты совсем не почувствовала, как горят волосы?
Он покачал головой, а затем крепко расцеловал ее в обе щеки, густо намазанные кремом.
– Ни одна опера не стоит твоей жизни, моя дорогая. Если собираешься сжечь себя заживо, прибереги это для премьеры, чтобы зрители поняли, что не зря заплатили за билет.
Он подмигнул Марии, а она округлила подведенные глаза.
– Я даже ничего не почувствовала, Франко.
Он положил руки ей на плечи.
– Будь осторожнее, Мария.
Дзеффирелли оглядел гардеробную, полную красных роз. В январе они, должно быть, стоили целое состояние. Он взял цветок, поднес его к носу и с отвращением отбросил, обнаружив, что у него нет запаха.
– Ари собирается на премьеру? – спросил Франко, не скрывая неодобрения.
– Надеюсь, – безучастно ответила Мария.
– Если Онассис упустит шанс послушать лучшее выступление в твоей карьере, он определенно тебя не заслуживает.
Мария стерла с лица часть крема.
– Он подарил мне квартиру в Седьмом округе Парижа на день рождения.
Франко развел руками:
– На его месте я подарил бы тебе Версаль и все равно думал, что сделал недостаточно. Он обыватель, Мария, он не понимает, что ты великая артистка и что твоя Тоска станет эталоном для всех других певиц.
– Как считаешь, сегодня все прошло хорошо?
Франко поймал ее взгляд в зеркале. Он вспомнил, насколько уязвимой была Мария и как сильно она нуждалась в поддержке.
– Ты сама знаешь, что все было прекрасно, cara. Это представление превзойдет только завтрашняя премьера.
Мария послушно кивнула.
– А теперь иди домой и ложись спать. Я приду утром, и мы вместе позавтракаем.
Мария подняла воротник шубы из чернобурки, когда швейцар открыл дверь, но это не смогло обмануть толпу, собравшуюся у служебного входа, чтобы хоть мельком ее увидеть.
– Мадам Каллас! Мария! – зазвучали вокруг нее голоса, и фанаты начали протягивать ей фотографии и блокноты для автографов.
Это было последнее, чего ей хотелось после репетиции, и все же она с теплотой смотрела на нетерпеливые лица. Флория Тоска обязательно остановилась бы, чтобы порадовать своих поклонников, и она сделает то же самое. Поэтому Мария улыбалась и раздавала автографы до тех пор, пока не вышел швейцар и не разогнал толпу.
В номере отеля ее ждал еще один чудовищный букет красных роз, а на столе – футляр с логотипом Wartski, знаменитого антикварного дома из Сент-Джеймса. Она немного помедлила и открыла коробку. Раз Ари уже прислал подарок, должно быть, он пытался загладить вину.
Внутри лежала брошь, сделанная из цветов и бабочек, подрагивающих на крошечных пружинках. Это напомнило ей украшение, которое она носила, исполняя партию Турандот; оно колыхалось каждый раз, когда она поворачивала голову, но то было сделано из олова, а это – из белого золота и бриллиантов.
Эта изысканная вещь была под стать какой-нибудь великой княгине из России.
Брошь была слишком красива, а значит, это был не просто подарок на удачу. В футляре лежала записка на греческом:
Навсегда и навечно твой, Ари.
Это означало, что он не придет.
В день премьеры она рано проснулась и сразу же почувствовала спазм в горле. Мария открыла рот, но не издала ни звука. Она позвонила, и в комнату вбежала Бруна. Мария указала на горло, а Бруна с серьезным видом потрогала ее лоб.
– Кажется, у вас температура, мадам. Может, послать за доктором?
Мария кивнула, шепотом попросила позвонить Франко и сказать, чтобы он вызвал замену, и в отчаянии отвернулась к стене. Пришел врач, сделал ей укол витамина В12, дал несколько таблеток аспирина и обезболивающий спрей для горла. Мария попыталась сесть, но у нее закружилась голова.
– У вас очень низкое давление, – сочувственно сказал доктор. – Возможно, это инфекция, а может, ваше тело реагирует на стресс из-за предстоящего выступления. Попытайтесь расслабиться. Вдруг вам станет лучше. Конечно, легко сказать пациенту расслабиться, но гораздо труднее это сделать.
– Как вы думаете, я смогу петь сегодня вечером?
Доктор покачал головой:
– Боюсь, я не тот человек, которому стоит задавать этот вопрос, мадам Каллас, – у меня тоже есть билеты на сегодняшнюю премьеру.
Зазвонил телефон, Бруна ответила. По выражению ее лица Мария поняла, что на другом конце провода был Онассис.
Она протянула руку, чтобы взять трубку.
– Agapi mou, ты с нетерпением ждешь выступления?
– У меня жар. Кажется, я не смогу петь.
Она услышала, как Ари затянулся сигарой.
– Очень жаль, Мария, ведь я проделал такой долгий путь…
Мария почувствовала, как ее сердце забилось сильнее.
– Ты в Лондоне?
– Еду из аэропорта. Ты получила мой подарок?
– Брошь прекрасна, – прохрипела она, – но еще лучше знать, что ты здесь.
– Конечно, я здесь. Но ты должна спеть.
Мария закрыла глаза.
– Я спою для тебя, Ари.
– Хорошо. Увидимся после спектакля. Я хочу пообщаться с принцессой Маргарет.
Мария почувствовала, как напряжение в ее груди спадает.
Франко зашел к ней в гримерную пожелать удачи.
– Тебе лучше, carissima?
Она посмотрела на него в зеркало. Ему очень шел смокинг.
– Кажется, да, но, Франко… Мне очень страшно.
Он положил руки ей на плечи и ободряюще сжал их.
– Конечно, тебе страшно. Именно поэтому сегодня вечером ты будешь великолепной Тоской.
Мария ничего не ответила. Она боялась не выхода на сцену, а того, что, возможно, пришло время ее покинуть – возможно, она в последний раз участвовала в новой постановке Франко. Золотые монеты почти закончились. Сегодняшний вечер станет началом конца. Она вспомнила, что рядом будет Ари, и боль утихла. Когда она перестанет петь, у нее будет жизнь вне театра. Но сегодня она должна быть великолепна, даже если это ее лебединая песня. Роль Тоски требовала актерских способностей, а не вокальной виртуозности; и, хотя Мария больше не была уверена в своем голосе, она точно знала, как сыграть Флорию Тоску.
– Постарайся не поджечь парик, – улыбнулся Франко.
Мария улыбнулась в ответ.
– И помни, что это Ковент-Гарден, а не Ла Скала. Если ты пропустишь пару нот, никто не заметит.
– Это замечу я, Франко! – с ужасом проговорила Мария.
– Именно поэтому ты – божественная Каллас. Ты можешь петь для совершенно глухой аудитории и все равно будешь переживать, все ли ноты взяла.
Мария повернулась и взглянула на него:
– Утром звонил Ари. Он специально вернулся и придет на сегодняшний спектакль.
Франко похлопал ее по плечу.
– Так вот в чем причина твоего чудесного исцеления.
Он легонько поцеловал ее в щеку, чтобы не смазать макияж, и ушел.
Прозвучал первый звонок, и Мария начала распеваться, пока Бруна и костюмерша помогали ей надеть костюм для первого акта.
Приступив к арпеджио, она тщетно гадала, где сидит Ари. Он вполне мог пробраться в королевскую ложу и уже нашептывать что-то на ухо принцессе Маргарет. Возможно, прямо сейчас он приглашает ее в круиз на «Кристине». Мария спела последнее арпеджио и почувствовала, как голос сорвался на до третьей октавы.
Она напрягла мышцы живота и попыталась снова. На этот раз она взяла ноту, но перешла на крик. Ее сердце учащенно забилось, и она сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. Она попыталась вспомнить, чему учила ее Эльвира: «Не концентрируйся так сильно на нотах, и страх отступит. Ты создаешь музыку, а не взбираешься на гору». Мария усилием воли расслабила плечи, попробовала снова и с легкостью взяла верхнюю до. Раз Ари пришел послушать ее пение, он будет вознагражден.
В фойе тележурналист беседовал с супружеской парой средних лет, которая двадцать четыре часа стояла в очереди за билетами на галерку.
– Думаете, вы сможете оттуда что-то увидеть? – спросил репортер.
Мужчина показал ему бинокль.
– Я не просто так захватил с собой вот это. А главное, я точно смогу хорошо ее слышать.
– Вы раньше стояли в такой длинной очереди?
Супруги покачали головами.
– У нас есть все записи Каллас, и мы не хотели умереть, не увидев ее вживую. Возможно, это наш последний шанс.
– Вы не боитесь, что сегодняшнее выступление сорвется? У мадам Каллас репутация человека, который не выполняет своих обязательств.
– Нет смысла об этом беспокоиться. Я думаю, для пения нужно особое настроение – как и для всего остального, – сказал мужчина, обнимая жену за плечи. – Разве не так, Джоан?
Джоан подтолкнула мужа локтем.
– Прекрати, Эрик, нас же покажут по телевизору. В любом случае я знаю, что все будет хорошо.
– Почему вы так уверены?
– Потому что утром я погадала на чайных листьях, а они никогда не лгут.
Мария стояла за кулисами, слушая дуэт Каварадосси и Анжелотти, его друга-революционера. У обоих были великолепные голоса, но Мария чувствовала нетерпение публики. Все ждали ее выхода. Появится ли Каллас? И если появится, как она будет звучать? Все ее выступления были битвами, но эта станет особенно кровавой. Сегодня она должна не просто победить – она должна сразить всех наповал. Второго шанса может не быть.
Она услышала мелодию оркестра, возвещавшую о ее появлении, трижды перекрестилась, а затем еще раз на удачу, взяла корзину цветов, которую Флория Тоска только что купила на Кампо-де-Фьори, и, выбросив из головы все, кроме мыслей о примадонне, спешащей на встречу с возлюбленным, спела из-за кулис: «Марио, Марио!» – и выпорхнула на сцену.
Зал взорвался аплодисментами. Перед ними стояла божественная Каллас. Некоторые певцы, возможно, остановились бы, чтобы насладиться восторгами публики, но Мария была Тоской, она думала лишь о любимом мужчине. Дирижер подал знак оркестру остановиться, пока не стихнут аплодисменты.
Опустившись на колени перед алтарем и начав молиться о предстоящем вечере, она поняла, что публика успокоилась и полностью сосредоточилась на действии. Не было ни кашля, ни шороха, лишь Тоска, ее Марио и две тысячи зрителей, наблюдавших за ними в темноте. Когда Каварадосси возразил, что единственные любимые им глаза были темными и страстными, как у нее, она спела строчку «О, как легко ты можешь сердце успокоить!», думая о браслете в сейфе на авеню Фош.
Мария не помнила, как добралась по тускло освещенным коридорам до гримерной. Костюмерша и Бруна молча начали надевать на нее костюм для второго акта. Готовясь вернуться на сцену, она поискала иконку Богородицы, а потом вспомнила, что Менегини забрал ее ей назло. На столе стояла коробочка с бриллиантовой брошью Онассиса – она собиралась надеть ее на прием после спектакля. Мария открыла ее, тронула один из бриллиантовых цветков, заставив его лепестки задрожать, и комната наполнилась искорками света. «Vissi d'arte, vissi d'amore», – повторяла про себя Мария, возвращаясь к кулисам. Тридцать пять лет она посвятила искусству, а теперь жила ради любви, но в чем она нуждалась больше?
Мрачные бархатные драпировки, массивная мебель и приглушенное освещение комнаты Скарпиа создавали впечатление роскошной камеры пыток. Жестокий барон был великолепен в старинном костюме: напудренный парик, жилет из золотой парчи, атласные бриджи и туфли на каблуке с серебряными пряжками, благодаря которым он нависал над Тоской. Когда они прижались друг к другу, Мария-Тоска почувствовала знакомую смесь отвращения и желания. Она ненавидела Скарпиа; она хотела спасти человека, которому отдала сердце, – Каварадосси. Она сделает все для возлюбленного, даже отдастся своему мучителю. Когда Скарпиа подошел к ней сзади и раскинул руки, будто распиная на кресте, она была покорна, как сам Христос. Но, запев Vissi d'arte, она почувствовала, что борется не с нежеланием подчиниться Скарпиа, а с предвкушением мазохистского удовольствия.
Мария пела великую арию, зная, что погруженный в темноту зал видит ее слезы. Она пела прощальный гимн своей карьере. Подобно Тоске, она пела не просто для себя – она чувствовала, что конец близок. Зрители все понимали и смотрели как завороженные.
Подписав письмо, гарантировавшее освобождение Марио, Скарпиа подошел к ней с волчьей улыбкой, которую она так часто видела у хозяина «Кристины». Она могла притвориться, что съеживается, что ее ужасает то, что ждет впереди, или же она могла наброситься на виновника своих несчастий. На столе, уставленном блюдами, пластиковой икрой и газированной водой, замаскированной под шампанское, лежал кинжал. Когда Скарпиа подошел к ней, раскрыв объятия и готовясь забрать свой приз, она подняла кинжал и вонзила ему в грудь. Он отшатнулся, а она погналась за ним, держа кинжал как копье, встала рядом с упавшим бароном и приказала ему умереть. Наконец Скарпиа затих. Мария вспомнила, что она – Флория Тоска, и запорхала по сцене, собирая вещи: палантин, ридикюль, перчатки, которые она так вызывающе сняла. Перед тем как задуть свечи, Тоска заколебалась. Она поставила два подсвечника слева и справа от тела. Затем взяла со стола распятие, осторожно положила его на грудь Скарпиа и отшатнулась, словно все еще боялась его.
За последние пять минут Мария не спела ни единой ноты, но зрители были в полном восторге – они чувствовали все оттенки эмоций, появлявшиеся на ее лице и в каждом движении. Когда занавес опустился, воцарилась тишина. Зал словно превратился в огромный собор, а затем в него ворвались звуки, которые показались Марии благословением. Она взяла за руки Ренато Чиони – Каварадосси – и Тито Гобби, исполнившего роль Скарпиа, и вышла с ними на сцену. Мария была благодарна за их присутствие; если бы их не было рядом, она могла бы упасть в обморок. Она улыбалась так, словно ее лицо вот-вот треснет пополам, пока поклонники бросали на сцену цветы, а Гобби целовал ей руку. Все понимали, что в этот вечер они стали свидетелями чего-то уникального, что никогда не повторится вновь.
После спектакля Франко пришлось с боем пробиваться в гримерную Марии. Ее окружила толпа доброжелателей, которые соперничали друг с другом в поиске пышных комплиментов. Мария выглядела немного ошеломленной, словно только очнулась от наркоза. Франко протиснулся мимо одного из членов королевской семьи, владельца газеты и известного театрала и подошел к ней.
Он ничего не сказал, просто опустился на колени и поцеловал ей руку.
– Даже в самых смелых мечтах я не мог представить, что ты будешь так хороша, carissima. Никто и никогда не сможет превзойти твою Тоску.
В глазах Марии заблестели слезы, и он понял – как он мог не понять? – почему она плакала. Это совершенное исполнение, этот великий художественный триумф, с которым никто и никогда не сможет сравниться, означал, что теперь она всегда будет оглядываться назад. Ее актерские способности никуда не исчезнут, но голос постепенно начнет терять силу, пока не превратится лишь в отголосок былой славы.
Он сказал:
– Знаешь, cara, лучшим моментом для меня были последние пять минут второго акта, когда ты расставляла свечи вокруг Скарпиа. Ты – великолепная актриса. Ты не спела ни единой ноты, но никто не мог оторвать взгляд от сцены.
– Возможно, мне следует сняться в немом кино, – сказала она и попыталась улыбнуться.
Дверь открылась, и она с надеждой взглянула туда.
Франко знал, кого она ждала, и знал, что Онассис не появится на пороге.