Запись прошла лучше, чем ожидала Мария. Партия Медеи была сложной, но она была довольна своим исполнением. Пение в студии звукозаписи никогда не приносило такого же удовлетворения, как выступление перед публикой, но теперь она гораздо глубже понимала ревность, которая двигала Медеей. Джузеппе Ди Стефано, много раз исполнявший с ней партию Ясона, чуть не упал, когда они пели свой первый дуэт.
– Ты никогда раньше так не пела, Мария. Я искренне испугался.
Мария улыбнулась:
– Ясону и правда следовало бояться Медеи.
– Но меня напугала именно ты. Я думал, ты действительно хочешь меня убить.
– Тебе не повредит, что сопрано в кои-то веки нагнала на тебя страху, – обычно все происходит с точностью до наоборот.
Другие певицы, сидевшие в фойе студии звукозаписи, заулыбались. Ди Стефано был печально известен тем, что позволял себе вольности с привлекательными молодыми артистками, причем делал это на сцене, когда у них не было возможности его осадить.
Онассис позвонил накануне вечером и сказал, что приедет на следующий день. Мария отправилась к Александру, чтобы сделать прическу. Ради Ари она продолжала носить короткую стрижку, но иногда, порываясь привычно накрутить на палец прядь волос, испытывала острое сожаление оттого, что это больше невозможно. Мария захватила с собой несколько нарядов. Она решила переодеться в черное трикотажное платье-футляр, которое так нравилось Ари, и дополнить его ожерельем, подаренным ей перед концертом в честь дня рождения Джона Кеннеди.
Она накрасила глаза и зашла в кабинет Онассиса, чтобы взять ожерелье. Она не хотела брать его с собой на яхту, а хранить драгоценности в миланской квартире было далеко не так надежно, как в апартаментах на авеню Фош.
Она не знала код, но часто видела, как Ари открывал сейф, и догадалась, что он набирает дату рождения. Первая комбинация не сработала, и она задумалась, не стоит ли дождаться Ари. Но ей так хотелось встретить его в ожерелье!
Она попробовала другую комбинацию – набрала дату именин Ари, а не день его рождения, – и замок с приятным щелчком открылся.
Мария сразу же увидела футляр со своим ожерельем, лежавший поверх каких-то папок. Она уже собиралась закрыть сейф, как вдруг заметила за папками еще один футляр от Cartier.
После минутного колебания она открыла его и сразу узнала содержимое. Там лежал браслет – точно такой же, как тот, что был на ее запястье: тонкая полоска золота с пятью буквами, выложенными бриллиантами. Ей не нужно было ломать голову над тем, что они означали. На ее браслете были те же буквы, отличалась лишь первая. Вместо инициала «М» там красовалась буква «Л», обозначавшая имя Ли.
Ей вдруг стало холодно. Она посмотрела, есть ли в коробке что-нибудь еще. За бархатной подкладкой она нашла листок бумаги, на котором Ари написал:
Платон верил, что все души состоят из двух половинок, которые были разделены и пытаются снова найти друг друга. Я нашел свою вторую половинку в тебе.
Мария скомкала записку и разорвала ее на мелкие кусочки. Она положила коробку обратно в сейф, закрыла кодовый замок и надела бриллиантовое ожерелье. Оно было поистине прекрасно. Найденный браслет ее шокировал, но она всегда знала, что была не первой женщиной, которой его подарили. В конце концов, такой же красовался на точеном запястье Тины в тот первый день на «Кристине». Записка расстроила ее куда сильнее: он использовал те же слова, а значит, их ночь в шлюпке не была для него особенной. Ари не считал ее своей половинкой: это была просто фраза, с помощью которой он соблазнял женщин. Еще хуже было то, что Ари пока не был с Ли – он просто ждал подходящего момента и, как обычно, заранее сделал все необходимые приготовления.
Какая трагедия, что он впустую потратил слова о родственных душах на ту, которая их не оценит! Мария часто общалась с женщинами, похожими на Ли. Их растили, чтобы выдать замуж за деньги, и воспитывали так, чтобы никто не смог тронуть их сердца. Вот почему им всем так нравилась опера: она давала возможность прочувствовать страдания влюбленных.
Мария спокойно открыла шкафчик в ванной комнате – там, на верхней полке, Ари хранил снотворное. Она взяла пузырек, прошла в гостиную, открыла бар и решила приготовить коктейль. Вспомнив Мэрилин и ее шейкер, она остановила выбор на мартини. Мария позвонила горничной, попросила принести ведерко со льдом и сказала, чтобы этим вечером ее не беспокоили.
– Даже если позвонит мистер Онассис, скажите ему, что я ушла.
Горничная казалась встревоженной, но ее быстро успокоила банкнота в пятьдесят франков.
Бруна была в Милане.
Мария никогда не готовила сухой мартини, но знала, что он состоит из джина и вермута. Она щедро плеснула и того и другого, добавила лед, потрясла шейкер вверх-вниз, как это делала Мэрилин в гримерной «Мэдисон-сквер-гарден», налила полный бокал и под конец вспомнила, что надо добавить оливку.
Затем она подошла к граммофону и после минутного колебания поставила запись «Мадам Баттерфляй», которую сделала семь лет назад. Усевшись на диван, она потягивала мартини и слушала первый акт. Когда зазвучала ария Un bel dì[35], Мария открыла пузырек со снотворным, высыпала на ладонь горсть таблеток и начала запивать их мартини.
Когда Баттерфляй пела финальную арию, сознание Марии начало мутиться. Закрыв глаза, она слушала, как ее голос идеально пропевает каждую ноту.
Мария снова открыла глаза, лежа на больничной койке и задыхаясь от вставленной в горло трубки. Она попыталась вынуть ее, но обнаружила, что монахиня в белом одеянии держит ее руки. Наконец подошла медсестра и вытащила трубку, а суетливого вида врач со стетоскопом на шее потрогал ее веки и пощупал пульс.
– Вам повезло, мадам. Еще полчаса, и было бы слишком поздно. Смешивать алкоголь и снотворное опасно для жизни. Пообещайте, что впредь вы будете осторожнее.
Мария попыталась заговорить, но не смогла издать ни звука. Она почувствовала прилив паники, но врач сказал:
– Не волнуйтесь – это оттого, что у вас в горле была трубка. Через день или два все пройдет. Никаких серьезных последствий быть не должно.
Он похлопал ее по руке и вышел из комнаты. Мария попыталась собраться с мыслями. Она помнила лишь звук собственного голоса, без усилий берущего верхнюю си-бемоль. Дверь открылась, и к кровати подошел Ари.
– О Мария, слава богу.
Он наклонился и поцеловал ее, его щеки были мокрыми от слез.
– Когда я нашел тебя на диване, то подумал, что ты мертва.
Сонное спокойствие Марии мгновенно улетучилось. Она с ужасом вспомнила, почему оказалась на диване без сознания.
Ари гладил ее по щеке.
– Что ты сделала, agapi mou? Рядом с тобой я нашел шейкер, полный джина, и пузырек снотворного. Что я должен был подумать?
Мария снова попыталась заговорить, но ей удалось лишь прохрипеть:
– Я не хотела продолжать без тебя.
Ари удивленно посмотрел на нее:
– Что ты имеешь в виду?
Мария вздохнула, ей было так больно говорить.
– Я нашла браслет для Ли.
Онассис моргнул:
– О чем ты?
Мария прошептала:
– В твоем сейфе.
Он на секунду потупился, а потом снова взглянул ей в глаза.
– Мария, это ничего не значит. Я заказал его давным-давно.
Мария ничего не ответила. Она вспомнила о записке.
– Прости, если ты подумала, что она что-то для меня значит. Мария, знай, что я никогда тебя не брошу. Мы всегда будем вместе, ты и я – это предначертано судьбой.
Мария попыталась улыбнуться, но тут он взял ее за руку и произнес:
– Что бы ни случилось, нас с тобой нельзя разделить: мы – две половинки одной души.
Мария закрыла глаза. Подошла монахиня и сказала Онассису, что мадам нужно поспать.
Когда он ушел, Мария попыталась собраться с мыслями, но не смогла. Найдя браслет, она ясно поняла, что Ари влюбился в другую – точно так же, как когда-то в нее. Мысль о жизни без него была невыносима, и она решила заснуть вечным сном. Но сейчас он говорил так, как будто вовсе не был влюблен в Ли, и она никогда раньше не видела его плачущим. Неужели она ошиблась? Неужели она, подобно Отелло, придала браслету и записке слишком большое значение? Мысли путались; она вспоминала лишь слезы Ари и его слова, что он никогда ее не оставит.
Она действительно собиралась покончить с собой? Мария вспомнила о том, как сильно хотела закрыть глаза и больше не проснуться. Но раз Ари оплакивал ее, она была счастлива, что осталась жива.
Два дня спустя она вышла из больницы через черный ход, надев солнцезащитные очки и покрыв голову платком. Ари постарался, чтобы этот «инцидент» не просочился в прессу.
В ночь перед выпиской в палату зашел суетливый врач, предупреждавший ее о том, что нельзя смешивать таблетки с алкоголем.
Он измерил пульс и давление, послушал легкие и сердце и строго посмотрел на Марию.
– Когда вы к нам поступили, я вас не узнал. Но позже медсестра назвала ваше имя. Восемь лет назад я был в Милане и слушал, как вы пели «Травиату». Никогда не забуду, как вы заставили меня, врача, поверить в то, что вы умираете от чахотки. В тот вечер, мадам, я выплакал все глаза – а я каждый день вижу смерть.
Мария приложила руку к груди в знак благодарности и задумчиво улыбнулась ему.
– Доктор, мне так приятно это слышать.
Но он не улыбнулся в ответ.
– Я ученый, мадам, и не привык разбрасываться словами. – Он сделал паузу. – Пожалуйста, выслушайте меня. Вы – великая артистка, и можете перевернуть жизнь таких людей, как я. Не смейте играть с вашей собственной жизнью, мадам Каллас. Я не представляю, что было у вас на сердце, когда вы запивали снотворное джином, но знаю, что это был безрассудный поступок. Еще несколько минут или еще пара таблеток, и я вместе с миллионами других поклонников, оплакивал бы вашу безвременную кончину. Я не мог отпустить вас, не сказав, что вы повели себя эгоистично. Не лишайте из-за минутного несчастья обычных людей вроде меня радости, которую приносит ваша музыка.
Мария посмотрела в полные укора глаза доктора.
– Вам никогда не хотелось заснуть и больше не проснуться?
Он кивнул:
– Хотелось. Но я знаю, что есть те, кто во мне нуждается: моя семья, мои друзья и мои пациенты, которые пострадали бы, если бы я больше не смог о них заботиться. Поэтому я отбросил желание заснуть и не проснуться. И вы должны сделать то же самое. Меня можно заменить – к счастью, в мире много хороших врачей, – но есть только одна Мария Каллас.
Глаза Марии наполнились слезами.
– Но я не смогу петь вечно.
– Ничто не вечно, мадам. Вы обязательно найдете другой способ раскрыть свой невероятный талант – я в этом абсолютно уверен.
Мария опустила глаза.
– Доктор, вы когда-нибудь влюблялись?
Он пожал плечами:
– Конечно. И не раз. Но любовь подобна гриппу: как только температура спадает, тело выздоравливает.
Мария не ответила.
– Думаете, я не понимаю, насколько сильно ваше чувство? Возможно, вы правы. Но я знаю, что люди, которые действительно хотят покончить с собой, обычно добиваются своего. Я не хочу, чтобы вы умерли по ошибке, мадам, ведь вам еще предстоит многое сделать. Должен предупредить, что ваше сердце бьется неравномерно. Боюсь, оно не совсем здорово.
Мария в страхе опустилась на кровать.
– Вы хотите сказать, что я больна? Это серьезно?
Доктор улыбнулся:
– Нет, если вы будете заботиться о себе.
Мария откинулась на подушку.
– Я не хочу умереть от сердечного приступа.
Он взял ее за руку.
– Хорошо. Надеюсь, вы запомните мои слова, мадам.
Мария кивнула:
– Запомню. Я очень рада, что осталась жива.
Она размышляла об этом разговоре, сидя на заднем сиденье лимузина, который вез ее обратно в квартиру на авеню Фош. Дверь открыла бледная от волнения Бруна.
– О мадам, мистер Онассис позвонил мне, и я сразу же приехала. Он сказал, что мне не следовало приходить в больницу: меня могли узнать.
Она крепко обняла Марию.
– А теперь вам надо прилечь. Я приготовлю целебный отвар.
Мария послушно пошла в спальню, легла и позволила Бруне хлопотать над ней.
– Почему вы не послали за мной, мадам? Почему вы остались одна в Париже?
– Понятия не имею. Я подумала, если приедет Ари, не стоит заставлять тебя проделывал такой путь из Милана.
Бруна сурово посмотрела на нее.
– Я знаю, что вы любите мистера Онассиса, мадам, и поэтому не говорю ни слова против него, – она собрала волю в кулак, чтобы не сболтнуть лишнего, – но рядом с вами должны быть и другие люди, такие как я, которые всегда будут ставить вас на первое место.
Мария подняла руку в знак протеста.
– Но Ари любит меня, Бруна. Он плакал в больнице.
Бруна поджала губы.
– Интересно, что его так расстроило, мадам?
Мария удивленно посмотрела на нее:
– Разумеется, я.
– Мадам, представляете, какой бы разразился скандал, если бы вы, не дай бог, умерли в квартире мистера Онассиса?
Мария покачала головой:
– Я не могу поверить, что ты могла так подумать, Бруна. Он плакал, потому что понял, насколько я была несчастна. Он понял, что чуть меня не потерял.
Бруна не дрогнула.
– Я знаю, что вам не понравятся мои слова, мадам, но мистер Онассис не проявляет к вам уважения, которого вы заслуживаете.
– Об этом судить лишь мне, Бруна, – мягко ответила Мария.
Горничная поняла, что зашла слишком далеко, и опустила голову.
– Мадам.
Пять минут спустя появился Ари. Он принес любимое фисташковое мороженое Марии и маленькую коробочку от Cartier. Сначала она съела мороженое, а потом, затаив дыхание, заглянула в коробочку. Неужели там было кольцо?
Но там лежали бриллиантовые серьги с выложенными рубинами нотами.
– Это вступительные такты одной из твоих коронных арий.
Мария увидела первые ноты O mio babbino caro[36] и напела мелодию для Ари.
– Спасибо, мой дорогой. Я этого совсем не заслуживаю.
Она вставила серьги в уши и попросила Ари принести ей зеркальце, чтобы она могла на себя посмотреть. Серьги были тяжелыми и странной формы, но она восторженно улыбнулась своему отражению. Недавний разговор с Бруной моментально забылся. Эта вещь была сделана для нее и только для нее; она не предназначалась ни одной другой женщине, кроме Марии Каллас.
Она нежно поцеловала Онассиса.
– Прости меня, Ари. Мне следовало тебе доверять.