На Джорджио, моего драгомана, повара, слугу и проводника, у меня никогда не было причин жаловаться. Он владеет всевозможными языками, свободно говорит на десяти из них – талант, обычный для многих много путешествующих греков на Востоке, а мой Джорджио родом из Смирны.
Его лицо несколько напоминает те странные лица львов или грифонов, которые можно видеть на дверных молотках и ручках ваз, а форма нижней челюсти говорит о том, что лучше не испытывать долго его терпение.
По утрам Джорджио бывает рассеян и склонен вспоминать разные случаи из прошлого. После полудня его замечания становятся все более отрывистыми и нравоучительными – чтобы не сказать мрачными. Всякий признак нерешительности и колебания выводит его из себя. Необходимо следить за настроением слуги, от которого зависит ваше благополучие, и лучше всего не раздражать его попусту, потому что у хорошего драгомана много дел помимо капризов и беспокойств его нанимателя…
В Греции не принято затягивать утро большим и сложным завтраком, как то бывает у северян. Хорошей чашки кофе с бутербродом, как правило, достаточно. Зато перед отправлением обычно остается несколько свободных минут, чтобы сделать какую-нибудь зарисовку.
Обитатели Енидже так невозмутимы, что трудно понять, о чем они думают. Окраины этого города являют собой сельский и совершенно безмятежный вид, зато внутри намешано много всякой всячины, способной увлечь карандаш художника.
Когда мы с Джорджио на прощание пили кофе с почтмейстером, я неловко наступил на чашечку красивой трубки. Эти чашечки – что притаившиеся змеи для близорукого человека, они обычно находятся на значительном расстоянии от курильщика, живущего на другом конце невероятно длинного чубука.
Хрусь! Чашечка трубки раскололась – но никто не пошевелился. Единственной реакцией было извинение вежливого мусульманина, которое – в переводе Джорджио – звучало так:
– Гибель этой трубки при обычных обстоятельствах действительно могла бы быть огорчительна. Но в друге каждый поступок прекрасен.
Эта речь живо напомнила мне поучение итальянца сыну, покидающему родной дом:
– Если в компании кто-то наступит тебе на ногу и скажет: «Прошу прощения», отвечай так: «Напротив, мне было очень приятно!»
Ближайшие окрестности Тираны изумительны. Едва выехав из города, вы оказываетесь посреди очаровательных мирных равнин, по которым бегут чистейшие реки.
Все утро я провел, не выпуская из рук карандаша, на Эльбасанской дороге, откуда открывается великолепный вид на Тирану. Вереница крестьян, возвращавшихся домой с базара, дала мне возможность сделать зарисовки их костюмов. Из тех лиц, которые оставались доступны взору – большая их часть была закутана мусульманскими покрывалами, – несколько показались мне симпатичными, но остальные были измождены трудом и заботами.
Я заметил также дервишей, носящих высокие остроконечные шляпы из фетра и черные хламиды…
Ночью, едва я удалился в свою комнату, похожую на свиной хлев, задул свечу и приготовился заснуть, как вдруг скрежет ключа, поворачивающегося в замке соседней комнаты, привлек мое внимание. Внезапно моя гнусная комната осветилась лучами света, проходившими через громадные дырки в стене у меня над головой. В то же самое время какой-то жужжащий, свистящий звук, сопровождающийся невнятным бормотанием, заполнил мой слух.
Желая понять, что происходит, я осторожно, избегая являться в открытом проломе, приник к маленькой щели в стене, разделявшей наши комнаты. И что же я увидел?
Ну конечно, одного из тех безумных дервишей, которых я приметил на дороге накануне. Он выполнял один из своих обычных трюков – вращался и кружился на месте, причем делал это в одиночестве, исключительно для своего развлечения. Он кружился сперва на ногах, а потом, наподобие двери на петлях, sur son seant[8], и предавался прочим столь же благочестивым гимнастическим упражнениям.
Притаившись за стеной и немного побаиваясь своего эксцентричного соседа, размахивавшего по комнатке своей палкой с медной ручкой, я ждал, чем же кончится это необыкновенное представление.
Кончилось оно очень просто. Старый шут постепенно, как юла, остановился в своем вращении, достал веточку винограда, съел ее, растянулся на подстилке и уснул!
В украшенной резьбой и цветными арабесками коридоре, куда привела меня широкая лестница, толпилось множество слуг и домочадцев. Мое рекомендательное письмо было отнесено бею, и я почти сразу получил приглашение войти.
Приемная представляла собой квадратную комнату с тремя окнами, в одном из углов которой на диване располагался Али-бей, правитель Кройи – молодой человек лет восемнадцати, одетый в обычный синий мундир или сюртук, который носят турецкие офицеры и вельможи. Вскоре целый отряд вооруженных слуг в каких-то юбочках по приказанию бея отвели меня в отведенную мне комнату. Юного бея, по-видимому, увлекла возможность оказать гостеприимство неизвестному франку.
Моя спальня оказалась комнатой в настоящем турецком вкусе: по трем ее сторонам были устроены низкие мягкие ложа; высокий резной деревянный потолок, деревянная ширма с наброшенным сверху полосатым полотенцем, развешанные по стенам ружья, пистолеты и лошадиная сбруя, очаг, шкафчики, многочисленные ниши, окна с зелеными, оранжевыми и синими витражами – все это представлялось почти немыслимой роскошью для столь отдаленного места, как Крона!
Нелегким делом было освободиться от опеки одетых по полной форме десяти албанских слуг, которые стояли в почтительном внимании, выжидая, и как только я проявил намерение разуться, они разом бросились ко мне и были так разочарованы моим отказом принять их помощь, что я должен был объяснить им через Джорджио, что мы, франки, не привыкли к ежеминутным услугам и я буду весьма обязан, если они оставят меня в покое.
После того, как мы переоделись, бей прислал слугу сказать, что ужин будет подан через час – бей ужинает на закате – и он был рад провести это время в моем обществе. Я занял место на софе рядом с маленьким повелителем, тем временем как Джорджио, устроившись на полу, служил переводчиком нашей беседы.
Сперва Али-бей был немногословен, но вскоре разговорившись, засыпал меня вопросами о Стамбуле и, между прочим, о франках, – разные виды которых он очень смутно различал. Наконец, когда беседа стала увядать, ему пришла охота поговорить о судах без парусов и каретах, которые двигаются без помощи лошадей.
Чтобы доставить ему удовольствие, я нарисовал пароход и железнодорожный вагон. Он спросил, издают ли они шум при движении, на что я ответил наилучшим образом, постаравшись изобразить звуками оба эти изобретения: «Тик-ток, тик-ток, тик-ток, токка, токка, токка, токка-ток!» (крещендо) и: «Плих-плюх, прих-плюх, плих-плюх, бум-бам!» – для паровоза и парохода соответственно.
Это безыскусное звукоподражание доставило Али-бею столь огромное удовольствие, что он откинулся на диван и разразился столь неудержимым смехом, какого я еще никогда не слышал от турка. Должно быть, в наказание за мои грехи, я нежданно-негаданно снискал такой успех, что был вынужден повторять мой номер до тех пор, пока окончательно не выбился из сил.
В качестве вознаграждения этот замечательный маленький паша предложил мне посмотреть маленькую немецкую коробочку для письменных принадлежностей с литографией певицы Фанни Эльсер на крышке (цена которой была, вероятно, три шиллинга в базарный день). Это сокровище было внесено личным секретарем под охраной двух вооруженных солдат и, по-видимому, рассматривалось как редкая диковинка.
По окончании нашей высокоинтеллектуальной беседы я удалился в свою комнату и был рад вкусить принесенный нам легкий ужин перед тем, как лечь и отойти ко сну.
После того, как мы пересекли большой поток, наш путь лежал вдоль череды высоких холмов; местность становилась все более обжитой и веселой, и наконец около часа пополудни мы достигли деревни Паласа. После хорошего утреннего перехода мы остановились на площади или просто поляне возле какой-то захолустной церкви, давно нуждавшейся в ремонте.
Несколько албанцев отдыхали в тени деревьев, и мой проводник Анастасио вскоре оказался окружен несколькими соотечественниками, увлекшими его в свой кружок. По-видимому, они сообщили ему какие-то дурные новости, потому что он изменился в лице и, стиснув руки, что-то воскликнул несколько раз с выражением истинной скорби в голосе.
Причиной этой скорби, как он рассказал, была весть о смерти одной из его родственниц в его деревне Вуно – умерла девушка восемнадцати лет, чья изумительная красота и добронравие сделали ее маленькой королевой деревни. Увы, сказал нам Анастасио, моя деревня никогда уже не будет для меня прежней после этой потери.
– Я любил ее всем сердцем и, если бы мы поженились, наша жизнь была бы самой счастливой в мире!
Высказав это, он попросил извинить его за этот порыв печали и, охватив руками голову, уселся неподвижно с видом, выражавшим глубину постигшего его горя.
Тем временем я почувствовал, что отдохнул и настало время двигаться дальше. Едва я это сказал, как Анастасио с быстротой молнии вскочил на ноги и устремился к группе женщин, идущих к нам навстречу сквозь рощицу оливковых деревьев. Одна из женщин, кажется, интересовала его больше остальных.
Как я понял, и она, в свою очередь, была взволнована этой встречей. Вскоре они уселись вместе и принялись беседовать с оживленностью, которая убедила меня, что эта женщина была если не сестрой, то близкой родственницей или другом этому сраженному несчастьем жителю Вуно.
Наконец наши мулы были нагружены и пришло время продолжать путь, но албанка медлила в нерешительности. Никогда я не видел девушки прекрасней; каждая ее черта была верхом совершенства. Но в выражении ее лица сквозила какая-то печаль, трагическая обреченность. Черные как вороново крыло волосы свободно струились по ее прекрасным плечам и шее, и вся она с головы до ног являла собой олицетворение спокойной и величавой грации. Она была одета в открытый греческий жакет с красными узорами, длинную юбку с множеством складок и алый передник, украшенный вышивкой, – наряд, который ей чрезвычайно шел.
Девушка казалась образцом совершенной красоты; стоя, она почти не сгибалась под тяжестью своей ноши; ее лицо было наполовину в тени от белоснежного платка, небрежно накинутого на кудри. Когда мы покидали Паласу, она куда-то исчезла, но вскоре появилась вновь и сопровождала Анастасио на протяжении целой мили по дороге, ведущей сквозь оливковые рощи. Когда она наконец рассталась с ним и повернула назад, на ее лице было выражение такой горестной печали, которой нельзя было не сочувствовать.
– Ах, синьор, – сказал Анастасио, – эта девушка должна была стать моей женой, но ее выдали замуж за ужасного старика из Авлоны, который ненавидит ее, и она его ненавидит, так что они обречены быть несчастными всю свою жизнь.
– Corpo di Bacco[9], Анастасио! – воскликнул я. – Разве ты не рассказывал мне час назад, что должен был жениться на той девушке, которая умерла в Вуно?
– Верно, синьор; но ее родители были против свадьбы, так что я перестал и думать о ней. Лишь теперь, когда она умерла, я снова загрустил. Что до Фортины, девушки, которая только что ушла, то лишь ее одну я любил больше всех на свете!
– Почему же ты не женился на ней? – спросил я.
– Потому что, потому что… – отвечал расстроенный Анастасио. – Потому что у меня уже есть жена в Вуно, – да, синьор, и ребенок шести лет!