Однажды, давным-давно жили-были четыре смешных человечка, которых звали Гортензия, Гай, Рогаткинс и Лионель, и все они были не прочь совершить какое-нибудь интересное путешествие. И вот они купили большую лодку, намереваясь отправиться на ней вокруг света по морю, а вернуться обратно по суше. Лодка была синяя в зеленый горошек, парус был желтый в красную полоску; и так как им требовался опытный капитан, чтобы управлять лодкой и следить за порядком, то они взяли на эту должность Морского Котика; а для того, чтобы стряпать обед и готовить чай, пригласили старого Тяпу-Ляпу; кроме того, на борт погрузили большой чайник.

Первые десять дней плавание проходило великолепно, еды было вдоволь; в море водилось много разных рыб, которых они доставали прямо из воды длинными ложками, и Тяпа-Ляпа их беспрерывно варил и жарил. Морского Котика кормили, в основном, рыбьими хвостиками, против чего он принципиально не возражал, и все были счастливы.

В дневные часы, когда солнце припекало, Гортензия заливала морскую воду в маслобойку, а три ее брата яростно крутили рукоятку, стремясь сбить из соленой воды несоленое масло. Это получалось не очень хорошо, если только вообще получалось; зато к вечеру, когда они забирались на отдых в чайник (вчетвером в один чайник), сон их был крепок и безмятежен. Морской Котик и Тяпа-Ляпа неусыпно следили за курсом лодки и за порядком на борту.

Спустя некоторое время путешественники заметили на горизонте землю и, подплыв, обнаружили, что это был остров, представляющий собой часть воды, окруженную со всех сторон сушей. Кроме того, остров был окаймлен всевозможными мысами и перешейками, перерезан в различных направлениях мощными гольфстримами и, вдобавок ко всему, на нем росло одно единственное, но весьма выдающееся дерево высотой в сто или даже в двести метров.

Высадившись на берег и побродив немного по окрестностям, они с удивлением обнаружили, что на острове практически ничего нет, за исключением чрезвычайно большого количества телячьих котлет и шоколадных конфет. Тогда им пришло в голову залезть на дерево и удостовериться, не обитают ли на острове люди; но, просидев на верхушке целую неделю и никого не увидев, они пришли к естественному выводу, что остров необитаем. Тогда они слезли вниз и, не чинясь, погрузили в свою лодку две тысячи телячьих котлет и миллион шоколадных конфет, какового запаса им хватило более, чем на месяц – блаженное время, проведенное ими в полном довольстве, неге и безделье.

Вскоре после этого путешественники приплыли к странному берегу, на котором они обнаружили шестьдесят пять красных попугаев с синими хвостами, сидящих в ряд на длинной жерди и, по всей видимости, погруженных в глубокий сон. Не могу умолчать (как мне ни грустно) о жестоком поступке Морского Котика и Тяпы-Ляпы: тихо и неслышно они подкрались к спящим попугаям и повыдирали длинные перья из всех шестидесяти пяти попугайных хвостов; за что и получили строжайший выговор от Гортензии. Но делать было нечего и, отругав Морского Котика и Тяпу-Ляпу, она тут же прикрепила все выдранные перья – числом ровно двести шестьдесят – к своей шляпке, что сразу придало ей чрезвычайно эффектный вид – в высшей степени увлекательный и неотразимый.

Следующее злоключение приключилось с ними в узком морском проливе, который оказался настолько забитым рыбой, что лодка застряла там на целых шесть недель, пока они не съели всю эту рыбу-камбалу в зажаренном виде под устричным соусом, и таким образом освободили себе проход. Не съеденными оказались только несколько рыбешек, которые стали так жалостно сетовать на холод и бессонницу из-за громкого рева полярных медведей и беспрестанного скрипа близлежащей земной оси, что Гортензии пришлось связать каждой из этих рыбешек по шерстяной фуфаечке и накапать по десять капель валерьянки, чтобы они могли согреться и уснуть.

Некоторое время спустя они приплыли в страну, сплошь покрытую огромными апельсиновыми деревьями, ломящимися от неслыханного урожая огромных спелых фруктов. Обрадованные путешественники немедленно принялись запасаться этими фруктами и складывать их в чайник, как вдруг подул ужасающий ветер, вырвавший почти все попугайные перья из шляпки Гортензии и унесший их в неизвестную даль. Но это несчастье было пустяком по сравнению со страшным градом апельсинов, обрушившихся на них из-за этого ветра: миллионы и миллионы тяжелых сочных плодов забарабанили по земле и по всему, что было на земле, в особенности по чайнику: трам-тара-бам! трам-тара-бам! – так что наши путешественники едва унесли оттуда ноги.

Впрочем, сев на лодку от отплыв подальше от апельсинового берега, каждый из них насчитал на себе немало синяков и шишек, а Тяпе-Ляпе так ушибло правую ногу, что он целую неделю просидел, засунув голову в собственную туфлю и жалобно скуля.

Не только Тяпа-Ляпа, но и вся команда впала в тяжелейшее уныние из-за этого несчастного происшествия и, может быть, так и оставалась бы навеки в этом тяжелом унынии, если бы не исключительная стойкость, проявленная Лионелем: все это время он простоял на одной ножке, насвистывая при том что-то весьма бодрое и жизнеутверждающее, и в конце концов это отвлекло его спутников от скорбных раздумий; бодрость духа вернулась к ним, и они торжественно поклялись, что если когда-нибудь вернутся домой, то первым делом купят Лионелю в складчину достойный подарок, с кремом и малиновым вареньем внутри, в знак неоплатности своей благодарности.

Несколько дней их плавание протекало спокойно, пока они не приплыли к новому неизвестному берегу, на котором, к своему приятному удивлению, обнаружили такую картину: бесчисленное множество белых Мышей с блестящими красными глазками сидели там вокруг большого фаянсового блюда и чрезвычайно вежливо и чопорно ели сладкий пудинг из маленьких блюдечек.

И так как наши путешественники были страшно голодны и утомлены долгим поеданием одной лишь рыбы-камбалы и апельсинов, они стали тихонько совещаться между собой, прилично ли будет обратиться к Мышам со своей скромной и убедительной просьбой дать им немного пудинга и возымеет ли такая просьба успех. Наконец решили послать Рогаткинса с этой смиренной просьбой; и Мыши действительно дали Рогаткинсу пудинга, но сколько? – одну маленькую ореховую скорлупку. «Имея так много Пудинга, – проворчал Рогаткинс, – вы могли бы уделить нам побольше…»

Но едва он обронил это справедливое замечание, как все Мыши внезапно повернулись к нему с самым злобным и угрожающим видом и оглушительно чихнули (вообразите, насколько неприятен и мерзок звук одновременного чихания стольких миллионов разъяренных Мышей!); так что Рогаткинс опрометью бросился к лодке, успев только швырнуть свою шляпу в самую середку блюда с пудингом, тем самым окончательно испортив Мышам ужин.

После этого четверо человечков прибыли в страну, где не было домов, а лишь невероятное и неисчислимое множество одинаковых синих бутылок. В них жили Оводы; у каждого Овода была своя отдельная бутылка, и вся огромная компания этих интереснейших существ жила в абсолютном взаимном согласии – можно сказать, в первобытном мире и гармонии. Гортензия, Гай, Рогаткинс и Лионель были потрясены зрелищем этого счастливого и совершенного общества; испросив у Оводов разрешения (которое было немедленно дано), они причалили лодку к берегу и прямо перед бутылочным городом устроили привал с целью выпить чаю и отдохнуть. Но так как, к сожалению, заварки у них не случилось, то они просто положили в воду несколько гладких камешков, и Тяпа-Ляпа сыграл несколько мелодий на губной гармонике, отчего чай, конечно же, сразу заварился, причем самого отменного качества. Затем путешественники вступили в разговор с Оводами, и те отвечали им весьма вежливо, рассудительно и складно, лишь с небольшим жужжащим акцентом.

– О почтенные Оводы! – сказала Гортензия. – Поведайте нам, во-первых, почему вы живете в бутылках и, во-вторых, отчего именно в синих? Какие у вас на то поводы?

Но что один весьма пожилой и почтенный Овод ответил:

– Мы охотно изложим вам свои поводы и доводы. Во-первых, в бутылках тепло и сухо; кроме того, они прозрачны, что позволяет нам обходиться без окон; все они абсолютно одинаковы, что исключает зависть и вражду: никто не лезет в бутылку к соседу, потому что у него имеется точно такая же; все друг у друга на виду, что в корне пресекает не только возможные преступления, но даже и замыслы оных. Бутылки же наши синего цвета, потому что от синего цвета, как известно, лучше жужжится.

– Намного лучше! – согласился Гай. – И однако, осмелюсь спросить: чем же вы, при такой счастливой жизни, питаетесь?

– Главным образом, устричным паштетом, – уверенно отвечал старый Овод, – а когда он кончается, земляничным уксусом или, например, заячьими хвостиками.

Изложив таким образом свои поводы и доводы, Оводы приступили к ежевечерней молитве. По сигналу старейшего Овода, они подняли свои головки к небу и раздалось жужжание – сперва еле слышное, а потом все более громкое и грандиозное: как будто затряслись и загудели камни и скалы, и древесные своды, и небесные воды; и было в том жужжании и загадочное дрожание, и высокое содержание; и звезды в небе зажужжали им в ответ; и лунный свет, искрясь, пробежал по синим слюдяным крыльям Оводов, отчего те затрепетали и запереливались какими-то немыслимыми бликами и бляками; казалось, вся Природа слилась в едином величественном благодарственном гимне.

Много-много лет спустя путешественники вспоминали этот вечер как счастливейший в своей жизни; было уже за полночь, когда они решили плыть дальше; Тяпа-Ляпа поставил парус, чайник и маслобойка были установлены на соответствующих местах, Морской Котик занял свою обычную позицию на корме; и в последний раз они обратили свои признательные взгляды на берег, где все Оводы собрались на проводы своих нежданных и бесценных гостей.

В знак почтения и благоговения Гортензия сделала на прощание глубокий реверанс и подарила оставшиеся у нее попугайные перья одному из самых учтивых Оводов, а Гай, Рогаткинс и Лионель преподнесли на память хозяевам три маленькие коробочки, наполненные соответственно медными булавками, сухими фигами и нюхательной солью; после чего они взошли на борт своей лодки и покинули тот счастливый край – по-видимому, навсегда.

Обессилев от наплыва чувств, четверо человечков тотчас попадали в чайник и заснули крепким сном. Но еще долго с оставленного ими берега смутно доносились какие-то неуемные звуки, похожие на рыдание и на шмыганье носов и на шелест многих тысяч платочков, одновременно употребленных для одной и той же цели, – заглушая несмолкаемый шелест волн и ветра, уносивших путешественников все дальше и дальше от Страны Счастливых Оводов.

В течение нескольких последующих дней не случилось ничего особенно замечательного, за исключением того, что, проплывая мимо одной длинной песчаной косы, с лодки заметили довольно необычную, но трогательную картину: большое количество Раков и Крабов – штук триста или четыреста – сидели возле кромки воды, кропотливо пытаясь распутать огромную кучу вязальной шерсти бледно-розового оттенка и время от времени смачивая ее смесью лавандовой воды и белого портвейна «негус».

– Не помочь ли вам, о кропотливые Крабы? – закричали с лодки четверо человечков.

– Сердечно будем вам благодарны, – моментально отозвались Крабы. – Мы пытаемся связать из этой шерсти рукавички, но не знаем, как.

На что Гортензия, в совершенстве знавшая искусство вязания рукавичек, сразу спросила Крабов:

– А какие у вас клешни: отвинчивающиеся или нет?

– Отвинчивающиеся, – отвечали Крабы и тотчас выложили на борт лодки целую коллекцию больших и маленьких клешней, с помощью которых Гортензия в самое короткое время растрепала и распутала всю бледно-розовую шерсть и связала каждому Крабу по паре самых чудесных рукавичек, какие только можно себе представить. Довольные Крабы навинтили опять свои клешни, надели на них рукавички и удалились враскачку на задних лапах, мурлыча себе под нос всякие приятные песенки.

После этого четверо маленьких человечков поплыли дальше и в конце концов приплыли к обширной и плоской стране, невообразимо длинной и пустынной, и долгое время абсолютно ничего не могли на ней открыть или обнаружить; лишь пройдя довольно многозначительное расстояние, они заметили на горизонте некий предмет, который, по мере приближения к нему, все больше и больше напоминал им большой белый парик, сидящий в кресле из белого бисквита и устричных ракушек.

– На человеческое существо это не похоже, – задумчиво проговорила Гортензия, и все с ней согласились. Но на что оно похоже, никто не мог сказать, пока Тяпа-Ляпа, подойдя поближе, не воскликнул вдруг громким голосом:

– Ба! Да это же Цветная Капуста!

Так оно и оказалось; и хотя в ней не было абсолютно ничего цветного, это лишь подтверждало цветнокапустность этой Капусты: она действительно была похожа на круглый белый парик без туловища и без ног; впрочем, ей удавалось довольно сносно «ходить» с помощью своего капустного толстого стебля, который умел как-то передвигаться, подпрыгивая и изящно изгибаясь – счастливое свойство, благодаря которому Цветной Капусте не приходилось тратить лишних денег на чулки и туфли.

Некоторое время спустя, пока путешественники, как зачарованные, продолжали пялиться на нее со смешанным чувством симпатии и отвращения, Цветная Капуста неуклюже и грузно поднялась со своего бисквитно-ракушечного кресла и решительно заковыляла на запад, где садилось солнце, – подпираясь, как костылями, двумя большими конфиденциальными огурцами. Процессия Головастиков выступала перед ней, как почетная свита, по трое в ряд, и большая черная тень следовала позади; и так эта Цветная Капуста, торжественно потея, прошествовала до самого края неба, пока не растворилась на горизонте в сверкающем облаке закатного сияния.

Столь величественное зрелище поразило человечков в самое сердце, и они немедленно вернулись к своей лодке, чувствуя во всем теле всеобъемлющую усталость и всепожирающий аппетит.

Вскоре после этого путешественникам пришлось проплывать прямо под нависшей над берегом скалой, и какой-то удивительно отвратительный мальчишка в розовых панталончиках и с оловянной миской на голове вместо шляпы сбросил на них невероятных размеров тыкву, от которой лодка мгновенно перевернулась.

Но это перевертывание не причинило человечкам ни малейшего вреда, ибо все они умели отлично плавать, и купанье пришлось им очень кстати: они с большим удовольствием плавали до самого восхода луны, а потом, когда вода стала прохладной, снова залезли в лодку и продолжили свой путь. Но отвратительный мальчишка не остался безнаказанным: Тяпа-Ляпа с огромной силой швырнул ему назад тяжелую тыкву, и эта тыква, будучи обильно начиненной серными спичками, тотчас взорвалась, опалив утес, на котором сидел мальчишка и нанеся урон ему самому: панталончики, которыми он так гордился, из розовых превратились в зеленые, а нос обгорел и отвалился. Через два или три дня после этого происшествия они приплыли к другому берегу, на первый взгляд, ничем особенно не изобильному. Но когда человечки хорошенько поискали, они обнаружили там много широких и глубоких ям, доверху заполненных барбарисовым вареньем. Ямы принадлежали маленьким желтоносым обезьянкам, жившим в тех краях; в них они запасали варенье на зиму, чтобы в долгие холодные дни есть его, смешивая с питательным бульоном из улиток, из глубоких фарфоровых тарелок, которые в тех краях свободно росли на деревьях. Путешественники обнаружили, что ямы караулила лишь одна желтоносая обезьянка, и та спящая крепким сном, но из ее носа исходил такой невероятный, устрашающий храп, что четверо человечков вместе с Морским Котиком и Тяпой-Ляпой задрожали и поспешили назад к своей лодке, прихватив с собой лишь маленькую кружечку барбарисового джема.

Вообразите себе их ужас, когда выйдя на берег, они обнаружили свое судно (вместе с чайником и маслобойкой) в пасти Порского Маука, самого гидравлического и свирепого из океанских чудовищ, по счастью, обитающего лишь в этих чрезмерных широтах! В одно мгновение их чудесная лодка была перемолота на тысячи миллионов мелких кусочков, и, увидев эту горькую картину, Гортензия, Гай, Рогаткинс и Лионель поняли, что увы! им больше не удастся продолжить свое путешествие по морю.

Поневоле им пришлось избрать путь по суше. Но нашим путешественникам повезло: едва они тронулись в путь, как им повстречался пожилой, но могучий Носорог, идущий в ту же сторону; без малейших раздумий они вскарабкались на него и расселись вдоль носорожьего хребта, а морской котик уцепился ему за хвост да так и поехал, раскачиваясь на ходу. Единственным затруднением казалась нехватка провианта: четыре маленькие горошины и три фунта картофельного пюре – вот все, что у них имелось на всю компанию и на весь предстоящий им неблизкий путь.

К счастью, местность изобиловала дикими индюками и курами, любившими кормиться зернами рододендрона, обильно произраставшими у Могучего Носорога на холке. Тяпа-Ляпа ловил их и готовил на костре, разложенном на задней оконечности носорожьей спины. Множество Кенгуру и больших Журавлей вприпрыжку сопровождали путешественников, отчасти из любопытства, отчасти от чистого энтузиазма, так что они не ощущали недостатка в обществе и не скучали в дороге.

Так триумфально, во главе целой торжественной процессии, они в конце концов благополучно прибыли домой, встреченные родственниками с великой радостью и немалой растерянностью, ибо те уже давно не чаяли их увидеть живыми. Впрочем, человечки не скрывали своих планов отправиться в новое путешествие при новом благоприятном стечении обстоятельств (и, разумеется, при попутном ветре).

Что же касается Могучего Носорога, то в благодарность за его бескорыстную помощь и ради дальнейшего увековечивания славы, из него сделали чучело и поставили возле крыльца, чтобы все приходящие могли на него любоваться, а также привязывать к его рогу своих ослов и других вьючных животных.