Календы сентября

— Ты послал Кастора к евреям? — изумился Сервилий. — Ты же знаешь, что иудеи с греками не ладят!

— Насколько я мог видеть, он отлично справляется.

— Он, должно быть, в ярости, — рассмеялся тот, зная крутой нрав слуги.

— Почему ты не сказал мне, что наш Аврелий пришел?

Помпония вбежала в комнату, щеголяя одной из новых моделей, над которыми портные и швеи без устали трудились всю прошлую неделю.

Все время, пока обновлялся ее гардероб, бедный муж, погребенный под лавинами тканей, мехов и париков, искал убежища в домусе Аврелия, наотрез отказываясь ступить ногой в собственный дом, захваченный этой грозной армией, вооруженной пряжками и шпильками.

Наконец, результат столь усердного труда предстал перед глазами мужчин, ошеломленных видом матроны, облаченной в бесконечные метры пурпура с золотой вышивкой.

Ее пышные формы, плод бесконечных пиров и возлияний, рвались из тесного платья, как дары земли из рога изобилия богини плодородия, и при малейшем кивке сложнейшее сооружение из локонов опасно колыхалось под тяжестью усыпанных драгоценностями заколок.

— Это прическа «а-ля Мессалина», — с гордостью объяснила Помпония. — Теперь ни одна настоящая дама не осмелится показаться на публике без такого парика. Впрочем, я лично разработала варианты, которые делают ее еще богаче. Вот эти золотые фениксы, например. Что скажете?

— Дух захватывает, Помпония, право слово! У меня нет слов! — пробормотал Аврелий, и в его словах не было ни капли лжи, по крайней мере, в буквальном смысле.

— Я знала, что человек твоего вкуса одобрит! — удовлетворенно воскликнула матрона. — Мелисса сказала, что ты спрашивал именно меня, дражайший. Чем могу быть полезна?

Супруги часто спорили за право пообщаться со светским сенатором, и Сервилию редко удавалось одержать верх над настойчивостью жены.

— Я спрашивал о тебе, подруга моя, потому что убежден: только ты можешь мне помочь, ведь, по словам твоего мужа, ты обладаешь уникальными познаниями в некоторых областях, — и Аврелий бросил на дородную патрицианку лукавый взгляд, приведший ее в восторг.

— Я только об этом и мечтаю! — тут же прочирикала она.

— Тема, возможно, несколько щекотлива.

— Щекотливые темы — мой конек! — заверила его Помпония, которой как знатоку амурных интриг не было равных во всем Риме.

— Видишь ли, мне нужно знать, что может сделать девушка, чтобы избавиться от нежелательной беременности.

— Аврелий! — возмутилась Помпония. — Уж не ты ли впутал в беду какую-нибудь девицу благородных кровей! При всех-то матронах, рабынях и вольноотпущенницах Рима…

— Нет-нет, успокойся, я тут ни при чем! — поспешил объясниться молодой сенатор и в нескольких словах рассказал ей о трагедии Дины.

— Святые боги, бедняжка! — растрогалась матрона, которая обожала любовные истории, но всегда требовала счастливого конца. — И подумать только, в наши дни…

— Да? — с интересом поторопил ее Аврелий.

— Мы уже не во времена Республики! Избежать беременности теперь довольно просто.

— Просвети меня, прошу тебя. Я никогда не занимался этим вопросом.

— Эх, вы, мужчины! Если бы мы об этом не думали, сколько лишних ртов пришлось бы кормить империи! Вон Сервилий, думаешь, он хоть раз заботился…

— Помпония, умоляю! — торопливо прервал ее муж, которому совсем не нравилось, что его втягивают в столь личные темы.

Она испепелила его взглядом.

— Все вы одинаковы! Думаете только о своем удовольствии, а нам потом расхлебывать.

И, повернувшись к Аврелию:

— Еще не хватало, чтобы за какую-то оплошность женщина расплачивалась девятью месяцами беременности! Это дела давно минувших дней. Сегодня существует бесконечное множество средств.

— Например?

— О, выбор есть! Кто-то обращается к знаменитым врачам, кто-то просит совета у знахарок, а кто-то и сам справляется, используя способы, что передаются от матери к дочери. Многое зависит от кошелька и уровня образования.

— А что, если девушка не может обратиться к врачу и у нее нет знакомых повитух?

— Рецептов множество, и у каждого народа — свой. Взгляни на моих puellae: Мелисса, она гречанка, использует пессарий, пропитанный кедровым маслом в смеси со свинцовыми белилами. Баста говорит, что в Египте всегда использовали смесь меда и соцветий акации. А малышка Джессика научилась у своей кормилицы средству на основе александрийской камеди, квасцов и садовых крокусов. Я лично…

— Погоди, что ты сказала? Твоя рабыня-еврейка тоже пользуется такими способами?

— Еще как! — подтвердила матрона. — Я знаю, их религия это запрещает, но не всегда получается следовать заповедям, особенно если живешь в Риме. Моя Джессика влюблена в нашего главного пекаря, кстати, отличного кондитера, я вот хочу дать тебе попробовать медовое печенье, которое…

— Помпония, ближе к делу! — призвал ее Сервилий, прекрасно зная, что если жена начнет рассуждать о кулинарных изысках, то быстро упустит главную тему.

— В общем, у этих двоих, он тоже израильтянин, роман, и я пообещала им свободу, если они будут и дальше усердно мне служить. Они, разумеется, хотят, чтобы их дети родились свободными, а потому не торопятся их заводить, пока не получат вольную и не смогут пожениться по своим обрядам. Я разрешаю им жить в одной спальне и…

— А если что-то пойдет не так?

— Вот будет морока: придется сразу дать им вольную, а где я найду другого такого кондитера?

— Ты исключаешь, что Джессика может прибегнуть к аборту, обратившись, скажем, к кому-то из своих?

— О, не думаю, что она найдет там помощь! Разве что пойдет к какой-нибудь римской знахарке. Но она на это точно не пойдет: ей не терпится произвести на свет целый выводок карапузов! Вы же знаете евреев: они детей хотят! — с легким изумлением произнесла Помпония.

Аврелий сделал вид, что не слышал. Единственный сын Сервилия и Помпонии погиб много лет назад в стычке с парфянами, и теперь любвеобильная матрона, в молодости не отличавшаяся материнским инстинктом, жалела, что ей некого нянчить.

Поэтому все свое внимание она обратила на обожаемых puellae, юных служанок, с которыми обращалась скорее как с дочерьми, чем как с прислугой, и неизбежно в конце концов даровала им свободу, получая взамен целую ораву маленьких Помпониев среди челяди.

Так что в ее доме был целый двор изнеженных молодых рабынь и вольноотпущенниц, чьим привилегиям могли бы позавидовать девушки из хороших семей.

Год назад и сам Аврелий пополнил их число, доверив подруге несчастную рабыню, чтобы та под крылом дородной матроны вновь обрела душевный покой, которого жизнь ее вечно лишала.

— А другая, не еврейка, к кому могла бы обратиться за абортом?

— К врачу, если деньги позволяют, или к повитухе. А если уж совсем ничего не может себе позволить, то к одной из многочисленных знахарок, которыми кишит столица.

— Имена?

— Все врачи, я же сказала, повитухи и знахарки. Потом гадалки или сводницы. Добавь сюда всех кормилиц, щедрых на добрые советы, и девиц легкого поведения.

— В общем, половина Города способна сделать аборт другой половине! — удрученно заключил Аврелий.

— Если ей хорошо заплатят, — уточнил Сервилий.

— Вмешательство дорого стоит?

— Смотря кто его проводит. Некоторые медицинские таберны гарантируют превосходную гигиену и, по желанию, даже обезболивание, но это дорого. Если же ты согласен на меньшее…

— Но разве закон Корнелия не запрещал подобные практики?

— Теперь это мертвая буква, — уточнил Сервилий, чьи познания в юриспруденции были обширнее гинекологических. — Римский закон позволяет оставить новорожденного на улице, что уж говорить о правах плода! Разве что речь идет о выгоде.

— Да, если рожденный или нерожденный ребенок меняет порядок наследования, тогда правосудие вмешивается, и весьма сурово, — задумчиво произнес Аврелий.

— Но только в этом случае. Уже лет сто как не слышно о судебных процессах по делу об аборте. Последний раз об этом упоминал Цицерон.

— Помню. И даже тогда в основе лежала борьба за наследство, и только поэтому женщину осудили, — подтвердил патриций, воскресив в памяти свои юношеские штудии.

— Вот именно. Никому и в голову не придет подавать жалобу по иному поводу, — заверил Сервилий.

— Но девушка, о которой ты говорил, умерла от кровопотери. Возможно, ей сделали хирургическую операцию. Обычно сначала пробуют какие-нибудь зелья; врачи неохотно берутся за ножи: вечно боятся, что их обвинят в убийстве, если женщина отдаст концы!

— И это сужает круг поисков? — с надеждой спросил Аврелий.

— Вовсе нет! В Риме не нужны никакие дипломы, чтобы заниматься медициной, и не требуется особого разрешения. Любой может назваться лекарем, если считает, что способен им быть.

— Непросто тебе будет на этот раз найти виновного, Аврелий! — улыбнулся Сервилий. — Разве что ты пошлешь Кастора, переодетого в беременную, допрашивать повитух.

И добряк-всадник расхохотался при мысли о разъяренном Касторе в очереди среди беременных женщин.

Молодой сенатор, однако, казалось, ничуть не пал духом.

— Что ж, пора начинать обход амбулаторий! — с энергией заявил он.

— И что ты скажешь? Что тебя обрюхатила рабыня? — ухмыльнулся Сервилий.

— Помпония, дорогая, — вкрадчиво начал Аврелий.

— А, нет! Не впутывай мою жену в эту историю!

— Аврелий, как ты прав! — тут же подхватила та. — У меня уже давно что-то побаливает здесь, внизу живота. Надо бы показаться специалисту.

— Ешь поменьше, и боль пройдет! — огрызнулся муж, раздосадованный донельзя. Он только что пережил нашествие портных и уже представлял себе дом, заваленный банками, зеркалами, зондами и прочими сомнительными инструментами.

— Аврелий, ты не можешь! — с жаром продолжал он. — Ты знаешь, что такое врач в доме? Первое, что они тебе говорят, даже если ты их не спрашивал, — что ты слишком толстый. Потом они изучают твои зрачки, словно это зловещее предзнаменование, и качают головой. И в итоге результат всегда один: хочешь не хочешь, тебя сажают на диету!

— Тебе это точно не повредит! — оборвала его Помпония, жаждавшая как можно скорее начать расследование. — Завтра пойду к Диоскориду. Потом мне понадобится консультация Скрибония Ларга, который лечит даже императорскую семью. И не забыть бы о Дамасиппе.

— Помпония, ты же не собираешься в самом деле обследоваться у всех этих шарлатанов?

— А почему бы и нет? Во-первых, как ты знаешь, у меня слабое здоровье, а во-вторых, эти греки — большие мастера готовить мази, от которых кожа становится гладкой как шелк. Можешь на меня рассчитывать, Аврелий. Да, и хорошо бы проверить и девушек: в наши дни, при такой-то распущенности, как бы они не подхватили какую-нибудь болезнь Венеры!

— Я уже слышу их! — простонал Сервилий. — «Какой жир, — скажут они, едва я им подвернусь, — какой желтоватый цвет лица! Больше гимнастики, в постель с заходом солнца! И главное, ничего жирного! А потом пойдут кровопускания, отвары и прочие мучения!»

— Да нет же, тебя это совсем не коснется! — лукаво солгал Аврелий. — Твоя жена мне поможет.

— Если они запретят мне дичь… — пригрозил Сервилий, не мысливший жизни без своих любимых блюд.

— Я устрою тебе в награду лукуллов пир. И уверяю тебя, ничто, абсолютно ничто из того, что я велю приготовить, не получит одобрения врача, — заверил его Аврелий.

Сервилий мрачно с ним простился, и, уходя, молодой сенатор услышал, как тот, в преддверии грядущих постов, приказывает слугам готовить непомерный ужин.