Третий день до сентябрьских Календ

Носилки сенатора, достигнув Септимиановых ворот, свернули на север, вдоль течения Тибра, оставляя позади арки большого виадука, чьи могучие колонны вышивали причудливую игру света на выжженных летним зноем лугах.

Патриций лениво наблюдал за садами и огородами, которые делали эту пригородную часть Трастевере настолько похожей на сельскую местность, что город, заполонивший горизонт справа, казался почти нереальным.

Едва миновав винные склады, он отпустил носильщиков, чтобы в одиночестве насладиться долгой прогулкой к Ватиканскому полю.

Рабы, обрадованные внезапной передышкой, исчезли в направлении Яникула в поисках гостеприимной харчевни.

Патриций неспешно шел вперед, наслаждаясь видом почти пересохшей реки, поблескивавшей среди белых камней.

На берегу все еще возвышалась вилла, некогда принадлежавшая Клодии, — величественная даже после реставраций, спустя более века с тех пор, как в ее мраморных стенах обитала неверная возлюбленная Катулла.

«Какой поэт, — иронично подумал Аврелий, — не обещал с тех пор своей женщине в обмен на любовь ту же вечную славу, какой юный веронец сумел одарить свою „Лесбию“?» Быть может, именно там, у того фонтана, пылкий юноша ждал ее с трепещущим сердцем на первом тайном свидании.

Погруженный в свои мысли, патриций не заметил, как далеко ушел.

Теперь пейзаж изменился: слева от реки болота, высохшие в засушливый сезон, придавали полям, сморщенным от высохшей грязи, какой-то призрачный вид.

Вонь кожевенных мастерских постепенно сменила болотный смрад, и дорога начала подниматься на холм.

Здесь, в одном из самых нездоровых районов столицы, жили бедные евреи, среди гончаров, кожевников, беглых рабов и скрывающихся преступников. Они уединились в этом забытом уголке Города в надежде, что смогут спокойно отправлять свои обряды, которые латиняне считали таинственными и варварскими.

Дом Мордехая был одним из самых красивых в квартале и резко выделялся на фоне лачуг.

Тут и там новостройки свидетельствовали о недавнем процветании: еврейский квартал, выросший рядом с тем, что у Аппиевой дороги, близ Капенских ворот, в последнее время заметно разросся, что потребовало новых мест для учебы и молитв.

Так, словно за одну ночь, возникли синагога Августалов, бани, талмудические иешивы, и поселение постепенно менялось в зависимости от благосостояния общины, которое, в конечном счете, зависело от настроений власть имущих.

Ведь после явного расположения Цезаря и Августа, который так восхищался Гиллелем, что приказывал глашатаям распространять его изречения, иудеи поплатились массовой высылкой за открытую враждебность Тиберия и были унижены глупыми насмешками Калигулы, всегда готового поиздеваться над их верой.

В этом же году диаспора переживала благоприятные времена благодаря дружбе, связывавшей царя Иудеи Ирода Агриппу со стариком Клавдием, впрочем, далеким от юдофильства.

Жители квартала пользовались этой нежданной и ненадежной удачей, чтобы посвятить себя тысяче дел, оставаясь верными, даже среди чужаков, своим особым, непонятным для язычников обычаям, которые отличали их от любого другого народа, подвластного империи Рима.

Но в тот день маленькая израильская община Ватиканского поля была в трауре: смерть Дины накрыла пеленой меланхолии кишащие жизнью улочки. Тело девушки было спешно погребено в близлежащем некрополе, но ее незримое присутствие все еще витало над переулками и дворами, где когда-то звучал ее звонкий смех.

Дом торговца был заперт, ставни закрыты, и Аврелий на миг замер под деревянным балконом в нерешительности.

Он уже было собрался постучать, но передумал и отправился на поиски Элеазара.

Несмотря на слова старика, он с трудом верил, что Дина могла обмануть человека, которому была предназначена с детства.

Он нашел юношу в его убогой каморке на задворках ветхого здания.

Черная как смоль борода, мрачный взгляд и ритуальная ткань, туго повязанная на волосах, придавали ему вид властный, несоразмерный его возрасту и положению.

— Ave, Лазарь! — приветствовал его патриций, назвав римским именем.

Иудей посмотрел на него недоверчиво, почти враждебно.

— Меня зовут Элеазар Бен-Иегуда, — сухо поправил тот.

— Я хотел бы задать тебе несколько вопросов о Дине, — терпеливо продолжал сенатор, не обращая внимания на враждебный тон юноши.

— Сказать нечего, — отрезал тот, не расположенный к разговору. — Я не даю объяснений, по крайней мере, не гою. У вас свой мир, у нас — свой.

Аврелий, поклявшийся себе сдерживаться, чтобы не настроить против себя этого колючего собеседника, не выдержал и резко бросил:

— Неужели ты не уважаешь человека, который хотел видеть тебя своим зятем? Я здесь ради него!

Элеазар нехотя кивнул, и они вместе вышли из поселения, чтобы поговорить вдали от любопытных ушей.

Молча шагая бок о бок, они дошли до тихого уголка в Садах Агриппины, прямо над Цирком Калигулы, который, белый под солнцем, сверху казался спящим чудовищем.

— Что ты хочешь знать? — агрессивно спросил юноша. — Ребенок был не мой. Дина блудила с гоем, с таким, как ты.

«Хорошее начало», — подумал Аврелий, стараясь сохранять спокойствие.

Обида Элеазара была так сильна, а тон его так оскорбителен, что в другой ситуации патриций, с высоты своего положения, надменно бы его осадил.

Но, понимая чувства юноши, чья гордость была так глубоко уязвлена, он снова сделал вид, что не заметил желчи, с которой были произнесены последние слова.

— Не было бы такой уж беды, если бы вы с Диной…

— Что ты думаешь, язычник? — вспылил Элеазар. — Что мы такие же, как вы, готовые спариваться с первым встречным, знакомым или нет, рабом или свободным, мужчиной или женщиной?

— Довольно! — ледяным тоном остановил его Аврелий. — Отвечай на мои вопросы и не смей осуждать мои нравы, как я никогда, слышишь, никогда не осуждал твои!

Юноша молчал, но глаза его пылали яростью.

Безоружный перед римлянином, он думал об унижениях своего народа, о несправедливости, о произволе.

Он видел еврейскую деву в объятиях римлянина.

Он думал о Дине, о годах тяжкого труда, чтобы заслужить ее в жены, о нечеловеческих усилиях, чтобы умерить свою страсть, не поддаться искушению овладеть ею прежде, чем свадебный полог соединит их как мужа и жену перед лицом Бога.

Унижение жгло его изнутри, словно раскаленное железо.

— Элеазар, — обратился к нему Аврелий, — не нужно из-за своей беды ненавидеть весь Рим! Виновен лишь один, и я ищу именно его.

Но юноша уже потерял над собой власть:

— Сколько раз ты, римлянин, соблазнял деву, покупал любовь голодной? Ты хоть раз спрашивал себя, что за чувства, какую муку испытывала в тот миг женщина, с которой ты развлекался? Скажи, сколько еврейских рабынь в твоем доме? Вы думаете, вам все дозволено. У вас нет законов: ваши боги их от вас не требуют, да и кто из вас еще верит в богов? Но у нас, у нас есть завет с Предвечным, и нет ничего важнее, чем быть его достойными!

Аврелия охватил гнев:

— Так вот что тебя на самом деле волнует! Не то, что Дина умерла в страшных муках! Если бы ее переехала повозка на обочине дороги или унесла неизлечимая хворь, ты бы рвал на себе волосы, посыпал голову пеплом и раздирал одежды, но ты бы смирился! И через некоторое время сват предложил бы тебе другую жену, другую добрую еврейскую невесту. Но Дина умерла от аборта, беременная от неизвестного, как прелюбодейка. В глубине души ты считаешь ее конец справедливым, естественным наказанием за ее грехи!

Элеазар стал почти землистого цвета.

— А разве это не так? — холодно возразил он.

— Не для меня, язычника, не верящего в богов! В ее кончине я вижу лишь плод фанатизма и невежества. Для меня она была молодой, красивой, желанной и живой. Она любила другого, не тебя, того, кто был ей запретен. И я хотел бы, чтобы она все еще была здесь, пусть даже тысячу раз прелюбодейка.

Элеазар схватился за голову и долго, судорожно рыдал.

— Я тоже, и этого я себе не прощу! Я говорю себе, что Предвечный справедливо ее покарал, и все же хочу, чтобы она была жива, пусть даже в объятиях другого!

Во взгляде Аврелия мелькнуло сочувствие.

Юноша уловил его и тотчас вновь надел свою жесткую маску гордости.

Аврелий вздохнул: никакие доводы на свете не сокрушат стену, выстроенную за десятилетия отчаянного недоверия.

Он снова начал расспрашивать, мало надеясь что-либо узнать.

— О чем говорила Дина, когда вы оставались одни?

— Мы почти никогда не оставались одни, это было бы неприлично, ведь свадьба так близко! С нами почти всегда был Мордехай или Шула.

— Кормилица? Что ты о ней знаешь?

— Она не в своем уме. В доме моего тестя от нее было больше обузы, чем помощи. С тех пор как Дина умерла, она не выходит из своей комнаты, да и раньше тоже. Она давно уже была сама не своя, к тому же много пьет. Дина вела дом с десяти лет. Она была бы хорошей женой.

— Разумеется, была бы! — согласился Аврелий, вспоминая проворную девочку, к которой он уже давно обращался с греческим титулом «кирия», госпожа, приберегаемым для хозяйки дома.

Какие внутренние бури, какие невысказанные желания терзали душу этой маленькой женщины, повзрослевшей раньше времени? Как и почему она пыталась убежать от мужчины, которого ей навязали, от той плотной сети, что другие сплели для нее?

— Но вы двое никогда… — патриций запнулся, подыскивая в памяти эвфемизм, которым евреи обозначали плотскую близость. — Ты никогда не познал ее? — закончил он наконец.

— Нет, никогда, я же сказал. Но…

— Но? — подхватил Аврелий.

— Она бы не отказала, — с трудом закончил Элеазар. — Я был ее обещанным мужем, и она просила меня ускорить свадьбу. Но я должен был сначала встать на ноги, не хотел, чтобы говорили, будто я женюсь на ней из-за денег ее отца. Какая это была ошибка! Мы всегда женимся очень молодыми. — Раскаяние читалось на его лице. — Это я не захотел. Я сурово упрекнул ее, и мы долго дулись друг на друга. Мне стоило догадаться, что в этом городе ничто не может остаться чистым.

— Когда это было?

— Год назад. С тех пор я приложил все усилия, чтобы ускорить свадьбу, но Дина стала уклончивой. Теперь уже она не торопилась. Приготовления тянулись уже давно.

— Когда ты видел ее в последний раз?

— В Шаббат. Она была серьезной, задумчивой, и помню, я этому удивился, потому что Мордехай весело говорил о празднике, о том, какой будет церемония.

«Возможно, — размышлял Аврелий, — в тот миг Дина решала отказаться от невозможной любви и принять свою судьбу доброй еврейской жены. Но было одно препятствие — чужое семя, что прорастало в ней. Препятствие, которое в Риме было легко устранить так, чтобы никто ничего не узнал. А потом всю жизнь она была бы верной супругой Элеазара, вынашивала и растила бы его детей, по вечерам зажигала бы для него очаг».

— Ты не догадываешься, кто тот, другой? — спросил он, заранее зная ответ.

— Думаешь, если бы я знал, то сидел бы здесь сложа руки? — жестко ответил Элеазар.

После этого они не проронили больше ни слова.

Они пошли обратно, бок о бок, молча, словно не были знакомы.

В комнате кормилицы пахло затхлостью. Старуха с редкими седыми волосами, рассыпанными по плечам, смотрела на него пустыми, удивленными глазами.

— Говорят, она умерла, но это неправда. Я-то знаю: она ушла.

Аврелий наблюдал, как кормилица мерно раскачивается на табурете, ее взгляд был безумен, а пальцы одержимо теребили грязные пряди.

— Правда? — Патриций сделал вид, что верит ей. — И куда же она ушла?

— К своему красавчику, к своему возлюбленному! Ей пришлось притвориться мертвой, знаешь, потому что… — старуха опасливо огляделась, затем впилась костлявыми пальцами в рукав Аврелия и притянула его лицо к своему беззубому рту, от которого несло медовухой. Изысканный сенатор, затаив дыхание, ответил ей заговорщицкой улыбкой.

— Потому что? — прошептал он.

— Она не могла иначе, бедняжка! Ей бы никогда не позволили! Он был гой, и господин, как ты. — Внезапно она насторожилась и долго, нахмурившись, смотрела на Аврелия. Затем скривилась от отвращения: — Уж не ты ли это?

— Нет-нет, он гораздо моложе, не помнишь? — успокоил ее римлянин, оставив всякую надежду узнать от нее, кем был неведомый любовник Дины.

— Думаешь, они счастливы вместе?

— Ну конечно, они так влюблены! — протянула старуха по-детски.

— Но он же гой!

— Какая разница? Еврейка — всегда еврейка!

— А их дети, что будет с ними?

— Дети еврейской матери — евреи! — нетвердым голосом изрекла Шула. — Отец не важен! Иди сюда, выпьем! — позвала она и извлекла из-под кровати кувшин с медовухой, к которому беззастенчиво припала, а затем протянула Аврелию, наскоро протерев горлышко грязным рукавом.

С огромным усилием воли патриций приложил губы к краю и сделал вид, что пьет.

— Он красивый парень, да? — бросил он, пытаясь вытянуть из женщины еще хоть какие-то сведения, прежде чем она окончательно поддастся винным парам.

— Красивый, говорила Дина, веселый и полный жизни. Не то что этот хмурый Элеазар, который только и думает, что о работе да об учебе! — И еще один глоток медовухи. — Это я ее одела, знаешь, когда она уезжала! Я надела на нее нарядный плащ, тот, что был у ее мамы!

Аврелий содрогнулся, поняв, что кормилица описывает одеяния, в которых Дину похоронили.

Старуха же говорила об этом так, словно та сбежала из дома.

«Прости меня, авва», — вспомнил Аврелий.

Странное прощание для девушки, идущей тайком на аборт.

Куда больше подходит для самоубийства. Или для побега.

— Да, да, она будет счастлива, моя девочка! — бредила Шула. — Моя Дина, моя прекрасная Дина.

— А сын, когда он родится?

— Какой еще сын?

— Ребенок, которого Дина ждет от своего возлюбленного!

— Никакого ребенка, никакого! Кто тебе сказал эти гадости? — рассердилась старуха и забеспокоилась. — Она ушла, нет никакого ребенка! Ах, глупый гой, да какой еще ребенок!

— Конечно, конечно, я ошибся! — попытался он исправить положение.

Но Шула, в своем безумии сохранившая былую хитрость, ясно дала понять, что разговор окончен, и принялась судорожными жестами гнать патриция прочь.

— Жалкий язычник! — визжала она, уже совсем пьяная. — Думаешь, моя Дина — одна из шлюх Оппии? Она порядочная девушка! Прочь отсюда! Моя малышка теперь далеко, со своим Рувимом!

Рувим! Уворачиваясь от подушки, которую старуха швырнула ему в спину, сенатор добрался до двери, не веря своим ушам.

Рувим — имя типично еврейское! И все же все думали, что соблазнитель Дины — римлянин, да и сама кормилица в своем бреду не раз это подтверждала.

Аврелий едва успел закрыть за собой дверь, как створка снова распахнулась, и из-за нее резко высунулась голова старухи.

— Ее убили, да? — спросила она с какой-то ухмылкой.

Патриций похолодел, но не успел и рта раскрыть, как дверь с грохотом захлопнулась.

В своей комнате Шула запела фальцетом.

Аврелий покачал головой и решил спуститься.

Внизу его ждал сокрушенный Мордехай.

— Не слушай ее, она несчастная безумица. Она уже много лет не в своем уме, и лишь милосердие моей дочери заставляло меня держать ее в доме. Не знаю, что она тебе наговорила, но не придавай ее словам никакого значения. Она уверена, что Дина еще жива.

— Я слышал, — пробормотал Аврелий, решив утаить последнее, ошеломляющее заявление старухи.

— Ты что-нибудь узнал? — без особой надежды спросил его Мордехай.

— Нет, еще слишком рано. Тебе нужно набраться терпения.

— Я набрался, набрался! Мне больше ничего не остается! Как и всему моему народу. Но в один прекрасный день император устанет от своего друга Ирода Агриппы и решит выслать нас всех. Или обвинит в подстрекательстве к беспорядкам. Или обложит новыми налогами.

— Вы едины. Вы выживете.

— Кто знает? А что, если Предвечный отверг нас за наши грехи? — произнес старик вполголоса, словно говоря сам с собой. — В общине раздоры. Некоторые из нас примкнули к секте Иешуа Бен Иосифа — того, кого вы распяли и кого греки даже называют Христом, то есть Помазанником, словно он и есть наш Мессия! Последователи этого Христа отрекаются от веры отцов: многие из них даже перестали делать обрезание сыновьям! Необрезанные евреи, еврейские девушки, умирающие от абортов… все меняется. В этом новом мире мне больше нет места, да я его и не хочу!

Аврелий молча смотрел на друга.

— Я продолжу поиски, — коротко сказал он и, бросив «Vale!», вышел на многолюдную улочку, в то время как в его голове роились тысячи догадок.

Когда он уже собирался свернуть на площадь, из-за угла показалась небольшая процессия ученых мужей во главе с раввином.

Среди них важный гость, с безупречно семитскими чертами лица, манерами и речью, авторитетно рассуждал о спорном отрывке из Талмуда.

Аврелий удовлетворенно улыбнулся: Кастор определенно превзошел самого себя.