Ноны октября

— Флавий мертв, и ты легко можешь снять с себя вину, — объяснял Аврелий. — Теперь мы можем приписать ему и твой удар сикой.

— Нет. — Элеазар, стоя перед письменным столом, смотрел на него горящими глазами.

— Мордехая я могу понять. Он почти дожил до конца своих дней и хочет упокоиться на земле своих предков, — настаивал патриций. — Но ты? Ты молод, у тебя впереди будущее. Армии нужны храбрые воины, и неважно, какой они веры, из какой части империи родом. Весь мир теперь — один город: Рим! Зачем уезжать в страну, которой ты никогда не видел? Поколение за поколением твои предки жили здесь, а до этого — на востоке. Что ты знаешь об Иудее? Для тебя это чужая страна. Твоя родина здесь, в тени Капитолия!

«Я зря трачу слова», — подумал Аврелий, продолжая:

— Империя дает тебе свободу исповедовать свою веру, почитать бога, которого ты предпочитаешь. Несмотря ни на что, ты найдешь больше справедливости и терпимости в Городе, чем в твоем Израиле!

Элеазар покачал головой.

Когда он заговорил, в его голосе не было злобы:

— Иудеи никогда не станут римлянами, сенатор. Иберы, мавританцы, галлы — возможно. И даже бритты, и германцы, и все еще свободные народы, которым ваши орлы принесут свой «мир». Они, все они, будут наперебой стараться стать идеальными римлянами. Мы — нет. Мы хотим остаться иудеями. Оставьте себе Империю, Термы, вашу цивилизацию — нас это не интересует.

Еврей прервался и направился к выходу.

Затем на пороге он на миг помедлил и, обернувшись, быстро добавил:

— Знаешь, в чем истинная причина, почему я должен уехать? Мой народ никогда не смирится с вашим владычеством, а Рим не сможет стерпеть такого оскорбления. Через несколько лет — пять, десять, кто знает? — наши народы сойдутся в кровопролитной войне. Римляне будут сражаться за власть, евреи — за выживание.

Элеазар изучал Аврелия. Тот был из племени угнетателей.

Язычник, необрезанный.

Но, может быть, он поймет.

— В тот день, римлянин, я хочу быть на стороне побежденных, а не победителей!

Аврелий опустил руку, уже было поднявшуюся в привычном прощальном жесте.

Он резко выпрямился и ударил себя сжатым кулаком в левое плечо — так приветствовали воинов.