Белый снова свалил из госпиталя. Уже насовсем. Подрулил на блокпост во главе целой колонны. Ремки действительно не подвели, отработали нашу технику на максимуме скорости. Так, два танка, три бэхи, КамАЗы, зушка… Зушка?! Мать её, а почему одна и почему не моя?! Моя на базе шишарика[40]. А приехала только зушка Замка, которая на «Урале» установлена. Да ну, в-а-ашу Машу, это что, мы с пацанами осиротели и превратились в простых пехотинцев? Белый, похоже, срисовал мой жалобно-растерянный фейс и заржал в голос:

– Не ссы, твою доделывают. Завтра-послезавтра пригонят.

– Ага, а где они послезавтра меня искать будут? Я ж правильно понял, Владимирыч, что мы сейчас сменяемся и стартуем?

– Док, ну хоть ты Чирика не включай, а, – устало попросил комбат. – Этого хлебом не корми, дай повоевать, и ты туда же? Ты когда мылся последний раз?

– Ну-у, – я задумчиво поскрёб щетину на подбородке, уверенно превращающуюся в полноценную бороду. – На Христовом, получается, до войны ещё…

Чёрт! А ведь правда, больше недели прошло. Если б не влажные салфетки в «мародёрке», вонял бы сейчас – скунс не конкурент. А где и когда, собственно, нам было мыться? Как встали блокпостом после зачистки Счастья, так и торчим тут. Из удобств – три гаишных вагончика, где прямо на полу на брониках спят свободные от смены пацаны. По части душа – совсем глухо…

– А жрал нормально когда? – не унимался Белый.

– Ты лучше спроси, когда мы вообще жрали в последний раз? Завтра уже берцы варить бы начали.

Тут вру, конечно. Проезжающая со стороны Трёхизбенки колонна россиян скинула несколько коробок сухпаёв. Плюс шоколад и энергетики с хохляцкого ТПП. Плюс Лёхины пирожки да помощь ещё нескольких местных. В магазин того же Лёху гоняли. Не от пуза кушали, понятно, но и до голодных обмороков не доходило.

– Ну вот, сейчас увезу вас туда, где помыться можно и горячего пожрать. Ёлка с обозом там уже, ждёт. Пару дней отдохнуть, поспать. Оружие почистить, сволочи!

– Товарищ комбат, а снаряга нормальная будет? – Кэп начальственного гнева не боялся, потому и вопросы озвучивал самые острые.

Снаряга – это прямо наша боль и главная проблема. На Счастье заходили ещё в советских брониках, железных касках образца 1942 года и с подсумками под автоматные магазины, неудобными и бьющими по заднице при каждом шаге. И отчаянно завидовали проезжающим мимо парням из частей Минобороны России, упакованным в удобные кевларовые каски, плитники и разгрузы. Самые удачливые из нас неплохо подлатались на располаге нациков, на счастьинской ТЭЦ. Лично я разбогател на внятную разгрузку, талановские берцы[41] и чёрную натовскую каску. А ещё в оружейке хохлов обнаружилось несколько стволов, и теперь из моего вещмешка торчала честно затрофеенная «Ксюха» – коротыш АКСУ[42]. Не самая подходящая для боя машинка, но пусть будет, авось пригодится.

– Кэп, про снарягу ничего не скажу, – качнул головой Белый. – Сам понимаешь, мы в Минобороны России ещё не вошли, а у родной элэнэрии есть только то, что и на вас. Просить буду, а дадут или нет – не знаю. Доложил наверх, что брони не хватает. Ладно, хорош балаболить, по машинам все!

Когда мы приехали, челюсти наши синхронно поотваливались. От искреннего изумления. Ай да Белый, ай да товарищ комбат! Удивил! Место, куда колонна втянулась через ворота, было похоже на… небольшой коттеджный посёлок – определения более точного дать не могу. Комплекс из нескольких длинных одноэтажных строений. В каждом домике, как в располаге, – с десяток комнат по обе стороны коридора. В комнатах – по три двухъярусные кровати. В конце коридора – душевая леек на двадцать, кухня и туалет. Евроремонт. Будто мы в хорошем хостеле.

– Чё за хрень, народ?! – донёсся из туалета до глубины души возмущённый голос Димки-Сокола.

– Ну что-о-о, Данила-мастер, не выходит каменный цветок? – тут же поглумился Йосик. – Чё не так-то, Сокол? Унитазы не той системы?

– Бумаги, блин, нету! – обиженно откликнулся Сокол.

– У товарищей по несчастью попроси, – предложил Моряк. – В какой-нибудь кабинке да найдётся.

– Нигде нету, – отозвался уже другой голос – Сушика. – Тут даже подвесок для них нет. В каждой кабинке ковши какие-то стоят и краны…

До меня начало доходить. Пока ехали, где-то на краю слуха промелькнула фраза «турецкие домики». Получается… мы сейчас в общаге турецких гастарбайтеров? А турки у нас кто по вероисповеданию?

– Не ковши, а кумганы, бестолочь необразованная, – подтвердил мои догадки Алтай, – мусульмане бумагой не пользуются.

– И чё теперь? – продолжал возмущаться Сокол. – Нам теперь тоже… из ковшей этих?

– Ага, – хохотнул Йосик. – А вечером ещё мулла придёт и обрезание тебе сделает. Сокол, ты давай уже, срывайся с гнезда быстрее. Очередь тут.

Очередь, собственно, была и у душевой. В домик заселилось больше сотни человек, соскучившихся по нормальной бытовухе. Пацаны, отмывшись, прямо под душем стирали лопавшуюся от грязи форму, бельё. Нашлась сушилка и была мгновенно завешена всем, что мы сняли с себя. Я пристроился было в хвост очереди, потом махнул рукой и пошёл в занятую нами комнату. Чем просто стоять, я пока успею калаш почистить. В комнате обнаружились Цыган с Пушкиным, одетые в одни полотенца, уже вылетевший «из гнезда» Сокол, а ещё Поляк и Моцарт, так же, как и я, ожидающие очереди помыться и уже разложившие на тряпках разобранные автоматы.

– Док, жрать будешь? – Моцарт показал глазами на стоящие в углу большой котелок и стопку тарелок, ложек и кружек.

– Ух, ты! Откуда дровишки?

– Да Ёлка с обозом тут со вчера ещё. Супчик горячий, а в кастрюле вон гречка с мясом.

– Короче, Моцарт в своём репертуаре, – ехидно подначил я командира. – В любом новом месте первым делом находит пищеблок.

– Для вас же, балбесов, старался, – хмыкнул Моцарт, протирая чистой тряпкой затвор. – Не цените вы взводника своего, оглоеды.

– Ещё как ценим! «Ты наш отец, а мы твои де́тя!» – совершенно кстати вспомнил я фразу из старого военного фильма[43]. – Кстати, папуль, а ты таблетки сегодня жрал?

«Папуля» скривился, будто куснул лимон. Таблетки и прочие лекарства Колёк решительно не любил, а я не менее решительно ежедневно в него их впихивал. Ибо ходил наш Моцарт с самого своего заплыва через Донец с температурой за тридцать восемь градусов по товарищу Цельсию, чтоб его черти взяли! И симптомы двусторонней пневмонии были налицо. А в госпиталь это чучело не ложился наотрез, ибо «дети» в количестве девятнадцати штук, война и градус ответственности. Поэтому я старался отловить его как минимум дважды в день, впихнуть в него горсть таблеток и напоить каким-нибудь горячим «антипростудом», чтоб не слёг окончательно. Моцарт ворчал про инквизицию и пытки, но таблетки жрал безропотно. Вот и сейчас, с кислой рожей, протянул лапищу за очередной горстью.

– Жрать садись давай, эскулап клюев! – опять кивнул на котелки и тарелки взводный.

– Не, Колёк, я сперва ружжо почищу, мало ли что, куда и когда. А потом уже – мыться и жрать. Или жрать и мыться, как карта ляжет.

Помыться нам с Колькой и Поляком удалось, наверное, самыми последними. Зато плюхались, никуда уже не торопясь, и выстирали всё, что было на нас и при нас. И «в люди вышли» с пафосом римских императоров, закутавшись в огромные полотенца на манер тоги. Это мы с Поляком так – на тогу для огромного Моцарта полотенца не хватило, вышла только набедренная повязка.

– А прикиньте, если сейчас по тревоге? – хохотнул я, окидывая взглядом коридор, по которому деловито сновали точно такие же «патриции», как и мы. – Мы ж реально всё перестирали, до последнего носка.

– Главное, – философски заметил Поляк, – что оружие вычищено. Пойдём, как римские легионеры, тока с автоматами.

– А Моцарт наш будет орлом Девятого легиона. Двенадцатого, точнее, – заржал Цыган, карауливший нас на пороге комнаты.

А после еды, горячей и вкусной, нас просто повырубило. На расстеленных прямо на полу матрасах. Почему-то кровати проигнорировали почти все. На них мы разложили всё своё «ничего» да развесили вещи, которым не хватило места в сушилке. Война давно приучила, что чем ниже ты спишь, тем в большей безопасности находишься. Поэтому вот так.

Нас даже на стали будить, позволили отоспаться на полную катушку. Большинство, и я в том числе, дрыхли без задних ног полсуток, некоторые больше. Проснулись, сползали на кухню, набили брюхи горячим – и снова спать. Полторы недели жизни на улице и сон урывками дали о себе знать в полной мере. Только к концу суток в домике появился Белый.

– Ряшки, я смотрю, порозовели. А то вчера приехал за вами – испугался: морды серые, глаза тусклые.

– Товарищ комбат, ты просто за нас порадоваться пришёл или по делу? – дёрнули черти за язык вечного диссидента Чирика…

– О! Чирик! Так и знал, что спросишь, – голос комбата прямо сочился мёдом. – По делу, родной, именно по делу. Сначала вроде просто поздороваться шёл, а как только тебя увидел, так и понял, что по делу.

Чирика в толпе больно пихнули локтем. Удовлетворённо покосившись на сдавленно пискнувшего бунтаря, Ваня перешёл к деловой части.

– В общем, парни, ещё сутки вам на отдых. Ладно, полтора. Моемся, стираемся, шьёмся, отъедаем хари. Оружие всем вычистить, проверить и ещё раз вычистить. По БК кому чего надо – подойдёте до Левши. Он всё выдаст. Забиваемся по полной. Сколько утащить можете. Зушники! Все ленты снарядить, уложить в короба. Коробов там, кстати, ещё накидали в ремроте, вот чтобы все их и забили. Всех остальных подразделений тоже касается. На всей технике – полный боекомплект, снаряжены по максимуму. Всем всё ясно?

– Владимирыч, а снарягу привезут?

Это Француз. Такой же диссидент и отпилок, как и Чирик. Штурм от бога – профессионалище! И редкостный балабол.

– Да хрен его знает, парни, честно говорю. Сначала конкретно снарягу обещали, потом жопами крутить начали. Теперь говорят: что-то подвезут завтра, но при слове «снаряга», делают печальный вид и стараются слиться побыстрее. Так что заранее сильно губу не раскатывайте.

– Да бли-ин, товарищ комбат, – понесло Француза, – ты ж сам видишь. Броня расхлёстанная, пикселя[44] – в хлам. Во, смотри!

Оттянув полу бушлата, Француз просунул пальцы в дыры и пошевелил ими.

– «Через него теперь, – процитировал я незабвенного Печкина, – макароны хорошо отбрасывать». У меня, кстати, то же самое. И штаны – в крупную «дырдочку»…

Так было у всех, кстати. Я смотрел на свою выстиранную форму, и у меня складывалось стойкое ощущение, что её расстреливали из дробовиков, когда меня в ней не было. Правые пола и рукав бушлата больше напоминали дуршлаг, нежели части форменной одежды. На правом колене дырища, протёртая во время эпичного «марш-ползка» по счастьинскому мосту. Дырка от воткнувшегося в задницу осколка тоже, понятно, никуда не делась.

Глядя на то, как после наших с Французом сольных выступлений вся остальная банда потянулась к предметам одежды с явным намерением продемонстрировать дизайнерские решения от лучших модельеров ВСУ, Ваня побагровел как свёкла и взвыл дурниной:

– Да ёб вашу мать! Заткнулись все!

Мы, понятно, команду тут же исполнили. Заткнулись. Внимаем с трепетом и почтением. Да и бузим больше не со зла, а просто «ради побухтеть». Понимаем, что по щелчку пальцев Ваня нам ни броники, ни новую форму не родит. Но мы ж не мы будем, если не спросим. А вдруг?

– Парни, вам мою показать? Такая же херня, в дырах вся. Я ж сказал: обещать ничего не буду, но всё, что смогу, сделаю. Всё! Рассосались, лишенцы. Спим. Отдыхаем, готовимся. Послезавтра утром смотреть буду. После обеда выдвигаемся.

– А куда? – не утерпел Чирик.

– Доить верблюда́, – уже от двери обернулся Белый. – Куда Родина пошлёт: освобождать землю от бандеровской нечисти.

Обещанная фура пришла к обеду следующего дня. Само собой, весь батальон сбежался посмотреть, чем же нас решил осчастливить… непонятно кто. Адресанта груза тактично замалчивали, а вместо слова «снаряга» вдруг прозвучало сильно мне не понравившееся «гуманитарка». Предчувствия от не очень хороших сместились в сторону очень нехороших. А когда открыли фургон, уже дымящийся под напряжёнными взглядами полутора сотен пар глаз…

– Бля-ядь, вы серьёзно?! – отчаянно взвыл Француз, демонстрируя наше общее состояние. – Закрутки?!

Гордыми штабелями в кузове возвышались сотни стеклянных банок с домашней консервацией. Огурцы, помидоры, лечо, компоты, грибы… Ч-ч-чёрт, чёрт, чёрт! Дай Бог сил и здоровья тем женщинам и бабушкам, притащившим на волонтёрские пункты содержимое своих домашних и дачных погребов, поклон им земной. Но пусть до конца жизни страдает геморроем тот недоумок (или вредитель), направивший гору стеклянных банок в наступающий штурмовой батальон. Куда-а-а-а нам их, идиотина?! «В обоз», говоришь, «пусть бойцы домашненького покушают», пад-дла?! А ты ни разу не подумал, что на первой же кочке грунтовки всё это заботливо приготовленное и закатанное разлетится в кашу и осколки? И никакие Ёлкины ухищрения не спасут отчаянно прыгающий по ухабам хрупкий груз.

Сухпаёв нам привезите, до смерти уже надоевших, но компактных и небьющихся. Броников нам подкиньте, хотя бы на половину батальона. Формы нам дайте, комплекта по два, хотя бы нашей же «цифры»[45]. Вот тогда и будет вам большое человеческое спасибо. А сейчас смотрю: у ребят глаза злые, нецензурные желваки на челюстях перекатываются.

Хмурый Ёлыч вскарабкался в фургон, поминая словами нехорошими тех деятелей, что направили сюда пипец какой «нужный» именно здесь и сейчас груз.

– Крава, айда сюда. С фонариком.

Мы затаили дыхание, наблюдая за мечущимся в глубине фургона лучом Кравиного налобника.

– Ну хоть что-то догадались положить, – недовольно буркнул Ёлка. – Парни, айда, принимайте.

Ёлка – это Ёлка. Человечище, способный найти воду в пустыне, продать снег эскимосам и обмануть еврея при торге. Даже в куче самого ненужного и бесполезного умудрится найти что-то ценное. Я сильно подозреваю, что где-то есть сверхсекретная школа, обучающая старшин, кладовщиков и зампотылов.

– Что там, Ёлыч? – схватив первую, закрытую, кстати, коробку, поинтересовался Румын.

– Трусы. Носки. Много. Там ещё футболки в коробках есть. Гражданские, но выбирать не из чего. И тёплое бельё, – проинформировал Ёлыч. – Набирайте, сколько надо, хер знает, когда ещё что-то привезут. Крава! Возьми с кухни пару-тройку пацанов. Банки все пересмотрите. Если тушняк домашний есть, тащите в столовку. Грибы можете. Остальное – на усмотрение. Чтобы сегодня и завтра перед стартом пацаны жрали от пуза домашнее и вкусное. Парни, – это уже нам, – запрыгните потом, если что надо будет, возьмите. Только без фанатизма, сколько на себе упрёте. В обоз стекло не пихать, повыкидываю!

Я даже не сомневался, что первым после ухода Ёлки в фуру засунет свой любопытный нос Цыган. Цыган, Цыганёнок, мой стрелок и «в каждой дырке затычка». И негласный завхоз нашего расчёта. Это он суетнулся приварить под кузовом нашей зушки ещё два ящика, кроме штатных зипов[46], и вдохновенно забивал их всякой жизненно необходимой, на его взгляд, хренью. Там можно было найти всё – от бензопилы и кусков брезента до банок с мёдом и тех самых домашних закруток. Я орал и грозился выкинуть всё к чертям, Цыган тащил в ящики всё новые и новые экземпляры – «Док, это пригодится» – вещей.

Убедившись, что Цыганёнок исчез-таки в объёмистом нутре фуры, сжимая в руках уже где-то скоммунизженный клетчатый баул, я обречённо махнул рукой и поплёлся в нашу комнату. Чуда не произошло, так что нужно думать, каким образом привести в относительный порядок изодранную в хлам форму.

Кинув первый взгляд на построившееся воинство на утреннем смотре батальона, Белый сразу же взвыл раненым мамонтом:

– Да вы что, долбодятлы, вообще охренели?! Это что-о-о?!

Объясняю: «это» – элементы трофейной украинской формы, которыми бойцы, недолго думая, заменили соответствующие – пришедшие в негодность – элементы формы собственной. Всё бы ничего, если бы в айдаровской[47] располаге нам попался универсальный «мультикам»[48] – некоторые подразделения МО России вполне успешно в нём щеголяли. Но вот беда: хохлы оставили на складе совершенно новые комплекты «цифры». Но не зелёные, как у нас, а эдакого песочного оттенка. В нашей армии формы такого цвета попросту не водилось. Нет, понятно, что парни сразу оснастили укровскую форму нашими красными опознавательными повязками, но…

– Олени дурные, ра́кушки безмозглые! – орал побагровевший комбат. – Вы чо, не понимаете, что вас в этом свои же ухлопают?! На раз!

У меня, каюсь, тоже был порыв вместо своего убоища залезть в новенькую и довольно удобную форму супостата. Порыв я безжалостно подавил, предвидя вот такую Ванину реакцию. Зато стоящий рядом со мной Цыган – ну кто б сомневался – вковался во вражью «цифру» с ног до головы, оставив из своего только тактическую шапочку.

– Мародёрище, на тебе хоть трусы отечественные? – простонал комбат, разглядывая экипировку Цыганёнка.

– Никак нет, товарищ комбат! – выпучив глаза, бодро рапортовало моё чучело. – Я ж не вандал какой, грязной задницей чистые отечественные трусы пачкать! Трофейные. А так хохлам и надо!

Только что грозно оравшего комбата скрючило в приступе неконтролируемого хохота. Со всхлипами и слезами из глаз.

– Деби-ил, – провыл комбат, безуспешно пытаясь задушить смех. – Трусы можешь оставить. Разрешаю. И берцы.

Успокоившись, комбат ещё раз оглядел строй. Немного подумал, хмуря брови, и уже спокойным деловым тоном резюмировал:

– Кителя, флиски, берцы – хер с ним – таскайте. Броники, каски, кто затрофеил, – тоже. Но на каски чехлы наши надеть! Верхнее чужое – снять всё! Сейчас обозники с ППД[49] рабочее ваше везут, выберете, что поприличнее. До обеда свободны, готовимся. После обеда грузимся, и погнали.

После обеда, где нас, по-моему, пытались накормить на год вперёд, снова отличился Цыган. Убейте меня, я не пойму, где он умудряется найти и прихватизировать совершенно неожиданные вещи. На этот раз – два двадцатилитровых армейских термоса, по-нашему, «мармита»[50]. И явно не пустые. Не у Ёлки спёр, это точно, краска и маркировка не наши. Да и Ёлка за такое может по голове настучать.

– Лишенец, у меня два вопроса, – говорю с борта зушки Цыгану, пытающемуся закинуть в кузов первый мармит. – Во-первых, где ты эти цистерны спёр? Во-вторых, чего туда напихал, завхоз хитровыделанный?

– Док, ну как чего? Борща там, на кухне, кастрюлища целая осталась. А во втором – картоха жареная, с грибочками. Не ссы, мне Ёлыч сам сказал: «Бери, сколько утащишь», – выпучив на меня кристально честные глазищи, сообщил Цыган, начисто проигнорировав пункт первый.

– А происхождение термосочков не объяснишь? – ехидно поинтересовался я, не желая протягивать руку помощи пыхтящему от натуги потомку Оси Бендера.

– Да никакого криминала, командир, – честные глаза Цыгана становятся ещё честнее. – Ну, гастарбайтеры, турки эти, всё равно уже уехали. А жратву им на объекты, как думаешь, в чём возили? Я ещё вчера про это подумал. А сегодня нашёл. Не, Док, там их штук десять-двенадцать было. Остальные я Ёлычу отдал.

Блин, вот в этом весь Цыган! Рупь за сто даю: ни одному человеку из батальона за двое суток не пришло в голову провести подобный анализ и извлечь из него реальную выгоду. А Цыгану пришло. Вот за это и любим балбеса.

– Хапуга ты, – я подхватил тяжеленный термос из уже дрожащих Цыгановых рук. – Вор-рецидивист. Расхититель капиталистической собственности. Ты ж, Скрипач[51], иностранные активы попятил и подлежишь теперь международному трибуналу.

– А не докажут, – весело парировал лишенец, подавая мне второй термос. – И вообще, хрен знает, куда мы ща двинем и когда в следующий раз вкусно пожрать доведётся.

* * *

Ещё часа через полтора комбат скомандовал: «По машинам!» Предварительно дал вводную: «Едем работать по зачистке». И сообщил название первого из населённых пунктов. Первого. Но далеко не последнего. Бодро рыча движками, колонна Двенадцатого бата шла в направлении Новоайдара.