Она пришла сама. Грязная, отощавшая, ослабшая от голода… Молча постояла у порога и то ли доверчиво, то ли обречённо не легла, а почти упала. Лишь тяжело вздымались рёбра, и глаза смотрели…
Мы только что взяли Пшеничное, маленький дачный посёлок перед Рубежным. Не мудрствуя лукаво, обосновались в домике на окраине, из которого ещё пару часов назад дали дёру вэсэушники. Хатку, кстати, на случай обороны хохлы оборудовали по уму, грех было не воспользоваться. Комбат отмаячил по рации: «Устраиваться пока здесь». Ну, передышка так передышка. Последняя неделя была, прямо скажем, не из лёгких. В Житловке и Кременной «незалежные» упёрлись жёстко. Продавливать приходилось каждый метр и каждый дом. Только после того, как наши штурма вошли в Кременную и закрепились, хохлы, огрызаясь, откатились на Рубежное и намертво встали в промзоне.
«Града» загнали в сосняк. Закидали ветками, превратив в бесформенный зелёный сугроб. Горняк, водила «подсумка», уже колдовал над котлом, дразня мясными запахами наши желудки, коим переваривать сухпайки было уже невмоготу. Изюм, замысловато матюкаясь, ковырялся под капотом БМ, а мы с Яцыком и Санёчком затопили невиданную роскошь – баню, и таскали из колодца ведро за ведром, наполняя бак. Баня, блин, настоящая баня! Последние недели три помыться удавалось лишь изредка, наспех нагрев ведро воды и по-братски поделив на троих. И то если в сей священный процесс не вмешаются нежданно хохлы, как вышло под Песчаным.
– Блин, Док! – вдохновенно орал стоящий на крыше Яцык, опрокидывая в бак очередное ведро. – Если «немцы» мне сейчас помыться не дадут, убей их всех! Прям полным «пакетом».
«Пакетом», если кто не в курсе, реактивщики называют артиллерийскую часть «Града». Полный пакет – это, на минуточку, аж сорок снарядов.
– А если они тебе дадут помыться, а мне нет, – я подал Яцыку следующее ведро. – Я сначала тебя убью, а потом уже их.
И вот, когда мы наполнили бак и расслабленно трындели под кофеёк, она подошла и легла почти у наших ног. Когда-то огромная, сильная и красивая собака, от которой сейчас остался лишь обтянутый свалявшейся шерстью, непонятно как ещё живой, скелет. И глаза… Вишнёво-карие собачьи глаза, глядящие, как это умеют только собаки, прямо в душу.
– Мать твою! – выдохнул обычно культурный Санёчек. – Да как она жива ещё?!
Я наклонился и положил руку на крупную лобастую голову.
– Ты совсем голодная, девочка? – почему-то в том, что собака – девочка, я с первого взгляда был уверен. Погоди минутку, я сейчас…
Если честно, я законченный циник. Война не слишком способствует прекраснодушию и сентиментальности. Но это по отношению к людям. А вот животных жалко до слёз. Собственно, их, слёзы, я сейчас и пытался скрыть, изображая бурную деятельность. Чёрт, чёрт, чёрт! Ну вот им-то это за что? Преданным, чистым, беззаветно любящим людей всем своим бескрайним сердцем! Я лихорадочно рвал упаковку пайка, обещая сам себе, что вот найду тех укропов, что довели собаку почти до голодной смерти и…
В большую миску высыпал тефтели. Бесцеремонно отчерпнул из котла у Горняка пару половников наваристого бульона. Потом размял в бульоне тефтели до однородной полужидкой кашицы. Нельзя много с голодухи, может ещё хуже стать. Убедившись, что миска и её содержимое достаточно остыли, поставил еду перед самым чёрным кожаным носом.
– Кушай, девочка.
С трудом приподнявшись на лапах, собака с минуту принюхивалась, словно ещё не веря, что всё это ей не снится. Потом опустила голову и стала есть. Неторопливо и аккуратно, будто извиняясь за каждый глоток. Пацаны, похоже, чувствовали то же, что и я. Напрочь отмороженный Яцык молча катал на челюстях желваки, затих записной балабол Изюм. Санёчек, самый интеллигентный и мягкий из нас, откровенно шмыгал носом. Даже Горняк, наш аксакал и гуру гастрономии, к животным обычно равнодушный, и тот поймал общую волну и взволнованно следил, как возвращается к жизни с каждым новым глотком наша гостья.
– Твою ж наоборот! – Изюм даже вскочил, показывая пальцем на что-то не видное мне на противоположном собачьем боку. – Док, блин, она «трёхсотая»!
Осколок вошёл в бедро, видимо, уже на излёте. Рваная рана, сантиметров десяти длиной, с торчащим из неё куском железа. Ещё одна на боку. На счастье, не проникающая, хорошо зализанная и чистая. Спасибо вам, собачьи боги, за то, что придумали своему творению антисептический язык. Ранам с виду четыре-пять дней. На человеке без санобработки уже имели бы поганый вид, воспаление и сепсис. А тут – всё чистенько, обработано… но помощь требуется. Осколок таки сам себя не вытащит.
Девочка немного осоловела от еды. Ну понятно, скорее всего с момента ранения и не ела совсем: забилась куда-нибудь с перепугу и медленно умирала. Я осторожно уложил собаку на бок, пробежался взглядом по обеим ранам. На всякий случай порылся пальцами в свалявшейся густой шерсти – на предмет не замеченных при первом осмотре повреждений. Обошлось, к счастью, больше ни царапины. Ладно, что там у нас с бедром? Тихонько ухватил пальцами торчащий край острой железяки, осторожно потянул. А вот хрен там! Осколок засел глубоко в мышце собачьего бедра и вылезать без сопротивления напрочь отказывался. Ладно, попробуем чуть сильнее. Вроде бы начал медленно поддаваться, но тут пациентка слабо пискнула. Голову с земли, впрочем, не подняла, будто понимала, что вреда причинить не хотят.
– Больно, девочка, понимаю. Потерпи немного, хорошая. Ну надо же эту дрянь из тебя вытащить. Потерпишь, ладно?
Я гладил мягкие собачьи уши, чесал под челюстью, тихо разговаривал, успокаивая, и пытался сообразить, как же лучше сделать. В том, что осколок я всё-таки вытяну, уже не сомневался. Опасался только, что от боли собака может тяпнуть – просто на рефлексах. А учитывая, что в расцвете сил весу в собаченьке было килограммов под семьдесят и во внешности явно угадывалась помесь московской сторожевой с алабаем, один «клац» мощных челюстей мог запросто стоить мне кисти. Дилемма, блин…
– Яцык, морду подержишь? Только нежно.
– Ага, ща! А она мне «нежно» руку по плечо отхреначит, когда ты дёрнешь!
– Может, шприц-тюбик ей вколем? – предложил Санёчек.
– Блин, она и так еле живая. А вдруг мотор не выдержит?! – я начал заводиться. – Яцык, если сам бздишь, давай держать буду я, а ты осколок вытянешь.
– А я умею? – Взвился Яцык. – Кто у нас Док, я или ты?
– Ну, я у вас Док только по позывному. А по должности – вычислитель и командир БМ.
Тут я слукавил, конечно. Позывной прилип не на пустом месте, а по первому образованию фельдшера. И да, кроме непосредственных обязанностей пичкал своих пацанов пилюлями и перевязывал тоже я.
– Давай я подержу… – это тихий Санёчек меня по-хорошему удивил. Нет, парняга далеко не трус, хоть и пришёл на СВО по мобилизации и воинскому делу обучался сразу в реальной обстановке. Просто мы все старались оберегать пацана, пока не обкатался, а Санёчек послушно не совался, куда «батька не велел», и больше слушал, чем говорил.
– А вдруг тяпнет, Санёк? Может, правда, давай я сам всё?
– Ага, кента заслуженного, с которым семь лет из одной чашки жрали, ему, значит, не жалко, а Санёчка пожалел! – обиженно забубнил Яцык.
– «Застуженного», – хмыкнул я, прекрасно понимая, что претендент на мою чашку уже просто валяет дурака – на всю голову. Лапы задние подержи, «кент застуженный». Там точно не тяпнет.
– Не укусит, – тихо и уверенно сказал Санёчек. – Она нам верит.
У меня от этих слов что-то опять перевернулось в душе и предательски защипало в носу. Сентиментальным что ли становлюсь на старости лет? Собери-ись, тряпка! Не время для соплей, война нынче!
– Что принести? – обозначился не задействованный в предстоящей операции Изюм.
– Пинцет надо. Хлоргексидин или перекись – без разницы. И ипэпэшку одну вскрой, мне нашлёпка нужна, если что, кровь остановить…
– Потерпи немного, девочка, хорошо? Никто тебя не обидит, не бойся. Сейчас вот вытащим эту дрянь, обработаем, и заживёт на тебе всё, как на собаке… Ну… как на тебе, то есть. Ты ж у нас собака, да? Хорошая собака, умная, терпеливая… ухи тряпошные, нос кожаный. Хорошая девочка, красавица, умница… вот сейчас закончим, и дядя Горняк тебе ещё вкусного даст… немножко. А потом ещё. Откормим тебя, не боись. И отмоем…
Я говорил с ней не переставая. Нёс, что в голову взбредёт, – разную добрую чушь, пока руки осторожно тянули из мышцы плотно засевший кусок железа. Держать даже не пришлось – ни голову, ни лапы. Санёчек просто сидел рядом, подложив ладонь под умную собачью морду. А девочка… девочка лежала тихо, стараясь не шевелиться и даже, по-моему, не дышать. Лишь раз, когда осколок только сдвинулся, я почувствовал, как напряглись и тут же расслабились под рукой мышцы бедра и еле слышно вздохнула измученная болью собака.
Ну всё, закончили. Тщательно промыл раны перекисью. Подумав мгновение, наложил до утра повязку на бедро. И с радостью увидел, как любопытный собачий нос уже без прежней обречённости повернулся навстречу обещанному «дяде Горняку», несущему миску с мелко нащипанным мясом, залитым бульоном.
Повязку наутро сняли, предоставив дальнейшее лечение чудодейственному собачьему языку. Ещё через три дня было купание. Целая процедура – с тёплой водой и мылом, на расстеленном клеёнчатом тенте. Девочка с видимым удовольствием лежала то на одном, то на другом боку, пока три пары рук и гора пены превращали грязные колтуны в блестящую длинную шерсть. Белую, с серо-коричневыми крупными пятнами.
На собачье (да и наше, наверное) счастье, нас ещё месяц назад пересадили из штурмов на честно затрофеенный у вражин «Град». В штурмовой пехоте животным места нет, кто бы что ни говорил. И позицию «спалить» может, не в добрый час попавшись на глаза хохлам, и сама под раздачу попасть при обстреле. Мы, понятно, каждый здесь осознанно, а животине-то это за что? А вот арта – совсем другое дело. До передка километров двенадцать, обстановка более или менее стабильная. И вот именно здесь – на случай, к примеру, захода ДРГ – совершенно не лишними ночью будут чуткий нос и дополнительная пара ушей. После небольшого, но бурного совещания животную решено было временно удочерить и поставить на котловое довольствие.
Девчонка оказалась настоящей красавицей. Буквально за пару недель отъелась до своего нормального, под семьдесят кило, веса. С широкой грудью, сильными лапами и пушистым длинным хвостом. Грозная с виду, но абсолютно лишённая агрессии. Добрая и ласковая. И ужасная хитрюга. Ещё в первые дни я заметил, что положением «шибко раненой» пёса научилась пользоваться с выгодой для себя. Ну кто ж сможет отказать во внеплановой кормёжке «самому больному в мире Карлсону»? Да никто, конечно. И хитрая псина отлавливала нас по одному, разыгрывая перед каждым персонально один и тот же спектакль о несчастной, смертельно больной и так же смертельно оголодавшей собаке. Не бесплатно, само собой, за вкусняшку. Раскусили актрису быстро, ржали долго, но оплачивать шоу косточками и мясом продолжали.
Простояли мы там почти три месяца. Рубежное, Северодонецк, Лисичанск – с наших огневых мы легко дотягивались до любой точки. Даже посмеивались слегка про стабильный рабочий график: с утра на огневые, вечером – «с работы домой». Девочка (кличка так и прилипла) исправно охраняла дом и сдружилась с местной детворой. Единственное, чего боялась собака, это артобстрелов. При первых же звуках прилётов Девочка молча жалась к ногам и просилась в дом. Тоже молча, одними глазами, наполненными тихим бездонным страхом. Сказать вам честно, ради чего я воевал именно в то время, когда с нами на позиции жила Девочка? Идея, Родина, люди – всё это было, конечно, но отошло немного на второй план. Когда мы стояли в Пшеничном, я воевал за то, чтобы Девочка больше не слышала прилётов. Никогда. И за то, чтобы не видеть страха и боли в добрых бархатных собачьих глазах.
Девочке повезло. Когда мы двинулись дальше, на Соледар, её забрал к себе Лёха – замечательный дядька из местных. Девочка по-прежнему охраняет двор (уже Лёхин), дружит с фокстерьером Ричем. Лёха частенько звонит и передаёт от неё приветы. И да, прилётов Девочка больше не слышит.
(Продолжение следует…)