Одна из наших университетских геологических практик проходила в Крыму, но не на южном берегу, а в Бахчисарайском районе, в самом сердце второй гряды Крымских гор.
Несмотря на удаленность от морского побережья, наш полигон обладал великолепной и экзотической для жителя средней полосы природой.
Обрывистые куэсты* с древними пещерными городами, тенистые сосновые перелески, быстрые чистые речки со стайками рыб в глубине, огромные фиолетовые жужелицы, перебегающие, подобно миниатюрным броневикам, лесные тропинки, благоухающие заросли лимонника и душицы на горных склонах, субальпийское разнотравье на вершинах, головокружительные ландшафты, открывающиеся с высоты – все это производит на человека, впервые попавшего в эти края, огромное впечатление.
Мы, как и было положено всем нормальным студентам, проводили время в небольших сабантуйчиках и локальных конфликтах с администрацией. Наши экскурсионные вылазки в начале практики ограничивались маршрутами на опорные разрезы и носили чисто стратиграфический характер. Собирать окаменелости не было времени.
Однако вскоре нашему молодому преподавателю наскучило общество нигилистически настроенных студентов и студенток, часть из которых вообще странным образом попала на геологический факультет. Наш руководитель прибег к довольно простому и популярному среди преподавателей способу освобождения своего времени и уничтожения оного у подчиненных: мы начали ходить в самостоятельные маршруты. Не считая пары случаев, когда мы слегка заплутали и выбирались к базе к началу вечерних камеральных работ, самостоятельные маршруты начались довольно успешно.
Освобождавшиеся таким образом временные ресурсы все использовали по-разному. Я с неизменным фанатизмом то занимался индексацией и определением своих коллекционных образцов, количество которых перевалило к тому времени за сотню, то совершал одиночные (что категорически запрещалось) вылазки на местные карьеры и обнажения.
Чаще всего, на время забывая свою пристрастность к ископаемым растениям, я посещал дальние уступы куэст, находившихся в нескольких километрах от лагеря и протягивавшихся длинным крутым скалистым обрывом почти субширотно, от Симферополя к Севастополю, образуя главную часть второй Крымской гряды.
Куэсты были сложены, в основном, мергелями* позднемелового возраста. В них встречались прекрасные двустворки – иноцерамы, как правило, вида Inoceramus balticus, кубки губок разнообразнейшей формы и размеров, а также ростры белемнитов родов белемнителла (Belemnitella) и белемнелла (Belemnella). Изредка попадались крупные, сплющенные давлением вышележащих пластов раковины позднемеловых аммонитов гаудрицерас (Haudriceras) и пахидискус (Pachydiscus). Выше по разрезу мергели становились все более и более песчанистыми, в верхней части меловых отложений постепенно превращаясь в известковистый песчаник, слагавший нижнюю часть уступов куэст. На породах верхнего мела с перемывом залегали известняки датского яруса, долгое время относившегося к меловой системе, но впоследствии перенесенного в палеоген. В датских известняках при большом везении можно было обнаружить клешни и даже целые панцири крупных крабов и большие спиральные раковины наутилусов герцоглосса даника (Hercoglossa danica). Но меня влекли на куэсты не они.
Поскольку датские известняки отличались крайней однородностью и массивностью, их с большим успехом использовали в местном строительстве. С пологой северной стороны к белоснежным уступам куэст подбирались дороги, у самых вершин упиравшиеся в ступенчатые стенки карьеров, отчасти действующих, а отчасти старых и заброшенных.
Карьерами вскрывались не только слои палеогена, но и меловые, представленные главным образом песчаниками. Вот в этих-то известковистых песчаниках и находилась моя самая желанная добыча.
Помимо огромного количества разнообразнейших устриц, в основном родов грифея (Griphea) и экзогира (Exogyra), составлявших в позднемеловое время население мелководных устричных банок, в мягких песчаниках попадались зубы меловых акул.
Я ползал по выветривающимся уступам карьера, внимательно рассматривая каменное крошево и щебень, местами уже покрытые мхом и пожелтевшими от летнего зноя травинками. Время от времени я орудовал геологическим молотком и вновь с прежним вниманием осматривал породу. За несколько таких экскурсий я стал обладателем довольно внушительной коллекции акульих зубов. В основном это были зубы родов анакоракс (Anacorax) с характерной пильчатой нарезкой по краю, креталамна (Cretalamna) с двумя маленькими зубцами, располагающимися по бокам от большого центрального зубца, и исурус (Isurus) в виде длинного, слегка изогнутого клинка.
Обычно я ограничивался небольшой частью карьера, в нижних уступах и основании которого выходили интенсивно разрушавшиеся песчаники верхнего мела. Но однажды мне захотелось пройти дальше, к дальнему уступу, торчащему в виде останца над высоким обрывом и обычно не привлекавшему внимания ни моего, ни моих товарищей.
Подходя ближе к останцу и миновав совершенно пустую, лишенную окаменелостей зону, я заметил, что слой со следами перемыва, в котором и встречалось особенно много акульих зубов, вновь появившись, стал расширяться. Я, как охотник, почуявший добычу, мгновенно собрался и опустился на корточки, медленно прослеживая «акулий» слой дальше по простиранию.
Вскоре в породе стали попадаться мелкие буроватые «камешки». Они были немного окатаны, но тем не менее их общий вид и пористая структура не оставляли сомнений – это кости! Я присел, чтобы перевести дух: где-то в двух шагах от меня покоились останки древнего морского ящера.
Под нестерпимым солнечным жаром я аккуратно собрал все крошки до одной и пополз дальше. Слой все расширялся и расширялся по направлению к намеченному мной в качестве первоначальной цели уступу.
Через пару метров мне попались обломки костей побольше. Я попытался сопоставить их краями, и часть совпала, образовав гладкую поверхность с пористым орнаментом изнутри. Часть костей находилась в слое песчаника. Через двадцать минут я собрал все кости в радиусе нескольких метров. Самой замечательной находкой стали несколько больших конических зубов с продольной штриховкой на гладкой поверхности. Это были зубы мозазавра!
Позабыв обо всем я выслеживал вожделенный слой дециметр за дециметром, как вдруг оказался на краю маленького обрывчика, слагавшего борт выработки. Моему огорчению не было предела – продолжения слоя на противоположном борту не было. Он, вероятно, был здесь разрушен полностью при разработке карьера.
Но все же в моих ладонях лежали кости и зубы мозазавра – «ящера с реки Маас», древнего гиганта, о котором я столько слышал и читал.
Господин Гоффман, голландский военный хирург, в свободное от служебных обязанностей время увлекался сбором ископаемых в окрестностях города Маастрихт. На берегу полноводной реки Маас в склоне горы Святого Петра располагались каменоломни, в которых добывали песчаник и известняк. В них-то и сделал в 1770 году одну из своих самых замечательных находок Гоффман: в одной из шахт из стенки торчала челюсть огромного животного. После недель кропотливого труда Гоффману удалось извлечь остатки ящера без повреждений.
Однако удивительная находка вызвала массу разговоров и пересудов и до такой степени взволновала общественное мнение, что настоятель собора Святого Петра, которому и принадлежали каменоломни, потребовал вернуть находку Церкви. После долгого судебного разбирательства, священнослужитель решил спор в свою пользу и Гоффману пришлось расстаться со своим сокровищем.
Прошли годы. Гоффман умер, так и не получив назад уникальный образец, добытый ценой кропотливого труда. Но и настоятель церкви недолго упивался своей победой. Началась французская революция. Вот как описывает дальнейшие события английский палеонтолог Гетчинсон:
«…Республиканские войска подошли к воротам Маастрихта. Город был бомбардирован, но по приказанию ученой комиссии, сопровождавшей французские войска, артиллерию не допустили разрушить ту часть города, в которой хранилось, как было известно, замечательное ископаемое. Между тем, настоятель, быстро поняв причину такого особенного внимания к его резиденции, взял ископаемое и поместил его в склеп; но когда город был взят, французы заставили его выдать им этот приз, который и был немедленно перевезен в Париж» (Гетчинсон, 1898, с. 150–151).
Особенно хорошие экземпляры мозазавров были обнаружены в верхнемеловых отложениях Северной Америки. Наиболее крупные из североамериканских мозазавров относятся к роду тилозавр (Tylosaurus): их длина достигала 12 метров, а иногда и более. Вот что пишет об одной из находок мозазавров знаменитый американский палеонтолог Ч. Штернберг:
«Помню, как однажды во время приступа лихорадки я нашел прекрасный образец канзасского мозазавра. Коуп назвал его клидаст свертывающийся (Clidastes tortor), потому что добавочные сочленения в позвоночнике давали ему возможность свертываться в кольцо. Голова лежала в середине, позвоночный столб обвивался вокруг, а четыре лапы вытягивались в стороны. Он был прикрыт только несколькими сантиметрами рыхлого мела… Со своим змееподобным хвостом и способностью к гибким движениям он показался Коупу настоящей змеей, так что тот включил его в новый подотдел змеевидных».