– Господин Сигил! Двенадцать тридцать! Пора вам спускаться к завтраку, иначе рассердите дядюшку. Вы уже заставили себя ждать позавчера: помните?
Сигил из рода Торчсонов – желтоглазый, опрятный, причёсанный, нарядный шестнадцатилетний юноша, единственный наследник миллиардов Юнка, фактически уже Августейшее Лицо, пусть пока и без личного капитала, – в последнее время стал погружаться в трясину некой неясной тоскливой меланхолии. Утро двадцать пятого июня будущий обладатель большинства торговых кораблей континента и бесконечных счетов в десятках банков, человек, которому суждено было однажды войти в узкий круг безраздельных хозяев всей западнийской державы, провёл, валяясь на кровати и рассматривая потолок каюты.
Снаружи опять постучали. Нужно было вставать. Раздражённый дядя мог сорвать злость на прислуге. Усилием воли Сигил вырвал себя из сонного оцепенения.
В «гостиной» Эми кинулась разглаживать наследнику примятый камзол и поправлять волосы. Заботу служанки подросток уже воспринимал как должное, хотя поначалу, сразу после переезда, готовность дворцовой челяди ходить по пятам, сдувая пылинки, очень его смущала.
– Вас ведь он просто пожурит, господин, а мне, если что, жалованье сократят.
– Не извиняйтесь, Эми, я уже бегу. Спасибо, что дали полчасика поваляться… собраться с мыслями. Дядя Юнк возвратил все потерянные деньги, так что на радостях вам, может, напротив, удвоят жалованье.
Последние слова вырвались у Сигила с едкой горечью в голосе. Решив, что служанка может воспринять недовольство на свой счёт, он поспешил выйти. Хоть робкая любовь слуг и грела сердце молодому Торчсону, его пугало их желание видеть в новоприбывшем, скромном и добром наследнике заступника перед сварливым Юнком.
«Какой из меня заступник? Я здесь такой же лакей, как и они, только в дорогих одёжках».
Прогулочная палуба на «Лакритании» представляла собой целый миниатюрный сквер. Администрация посадила вдоль дорожек декоративные магнезии, специально выведенные с крохотной корневой системой, позволявшей выращивать этих стройных красавцев чуть ли не на балконе. Между лавочками даже шелестели мраморные фонтанчики – словно за пределами лайнера воды было недостаточно.
Погода радовала – лёгкий западный бриз, тёплое солнце – лето в приятнейшем своём воплощении. Неудивительно, что пассажирство сегодня решило встать пораньше и уже прогуливалось между деревьев. С Сигилом здоровались, парень машинально кланялся в ответ. Аристократы мало заботили его сейчас, равно как и предстоящие разговоры с опекуном. Весь путь до парадной лестницы, ведущей в бальную залу, поэт не сводил глаз с моря, искрившегося в утреннем свете.
Услышав от дяди, что они отправляются на «Лакританию», Сигил пережил последний, короткий всплеск радости. Тоска тогда уже начинала покусывать молодого мечтателя, но он понадеялся, что путешествие поможет отвлечься от тяжких дум. А морские просторы вдобавок должны были раздуть, разжечь заново тлеющие угольками в сердце воспоминания о Предрассветном. Старом, таком родном и знакомом мире, в котором Сигил провёл всю жизнь, который никак нельзя было отпустить за тот короткий год, что он жил в столице.
И вот он стоит прямо посреди нежащегося под солнышком безбрежного моря, а ощущения – как от пейзажей в картинной галерее мадам Кастилии. Никакого трепета под сердцем.
«Это не то море. Смирись, Сигил. Предрассветный не вернуть, ты теперь бездомный. Бездомный во дворце – ха-ха-ха».
Юнк Торчсон поджидал племянника за тем же столом, что и каждое утро – подальше от сцены. Публика заказывала в основном популярный джаз – слишком игривый для старомодного слуха миллиардера. Судовладелец морщился, но ничего поделать не мог.
Сегодня компанию Юнку составляли высокий кудрявый южанин с пышными бакенбардами и гордая женщина, белая кожа которой вкупе с остротой черт выдавала в ней уроженку Нивхии. Платье аристократки приходило в движение от каждого вздоха хозяйки и переливалось мыслимыми и немыслимыми оттенками сиреневого. Оно вполне могло загипнотизировать неподготовленного зрителя, но Сигил успел вдоволь насмотреться и на такие чудеса дворянской моды. Тем более «платья оттенков» сейчас много где носили.
Подойдя к столу и согнувшись в почтительном поклоне, он попытался вспомнить собеседников дядюшки. Весь первый день плавания Юнк Торчсон таскал подопечного по лайнеру, заставляя заучивать «персон, представляющих интерес». Внешность наиболее влиятельных попутчиков, их имена, состояния, склонности, возможные рычаги давления. Тем же вечером, оставшись один у себя, Сигил распечатал последний роман Аскарота, и память мальчика избавилась от имён так же быстро, как усвоила их. «Кудряш» с «королевой», несомненно, входили в список – иначе господин Торчсон не удостоил бы их даже приветствием. Сосредоточившись, Сигил вспомнил, что южанин, кажется, владел почти всей прессой на Западном Континенте. Газетный магнат, возможно даже Августейшее Лицо.
– Смотрите-ка, кто решил к нам снизойти. Юноша, вы опоздали на две с половиной минуты. Я прекрасно помню, что распорядился спускаться на завтрак в двенадцать тридцать три. Время это за путешествие не менялось, но вы всё равно регулярно опаздываете. Неужели даже вовремя проснуться для нас – непосильная задача?
Спорить с дядей не стоило, извиняться тоже. Сигил молча принял упрёк, поцеловал перчатку «королеве». Та чопорно представилась:
– Леди Диллегия Фишль. Мой супруг – Гамильтон Фишль. Августейшее Лицо по Имущественному Цензу, собственность – миллиард восемьсот миллионов фунтов стерлингов.
Супруг пожал гостю руку и добавил с куда большей теплотой:
– Мы наслышаны о новом наследнике Юнка и давно надеялись с вами познакомиться. Как вам живётся с дядей? Надеюсь, он ещё не успел замучить вас бесконечными придирками. Я слышал, что от Юнка Торчсона даже родной брат сбежал в какой-то провинциальный портовый городишко, и, клянусь титулом, его можно понять.
Сигил занял кресло рядом с опекуном, вежливо улыбнулся в ответ на смех. Он пока не понимал, насколько ему позволено расслабляться в общении с Фишлями.
– Дядя строг, но он хочет воспитать из меня ответственного политика и финансиста. Такое воспитание требует прилежности.
– Мальчик молодец, – потрепал Юнк племянника по голове. – В облаках витает часто, это правда, ну да в их возрасте такое встречается. Я, господин Гамильтон, кого попало в наследники не взял бы. Сигил очень вдумчивый, к любой проблеме подходит, хорошенько всё обмозговав… Что может быть лучше для будущего купца?
Сигил знал, что это неправда. В наследники его взяли от безысходности.
Генетика – молодая наука. Лишь в 5131 году врачи наконец смогли, проведя дорогостоящее исследование, диагностировать главе Судового Треста наследственное бесплодие. Юнк физиологически не был способен зачать ребёнка ни одной женщине. И хотя проблемы с детьми в роду Торчсонов случались издревле, до исследования Юнк всё-таки не мог знать наверняка, что бездетен. Теперь знал.
Случившийся в том же году приступ агнозии заставил магната всерьёз задуматься о собственном наследии. Возможность того, что после кончины накопленное за жизнь богатство будет разворовано и раскрадено, уязвляла самолюбие миллиардера. С братом – наиболее очевидным кандидатом в преемники – он тем не менее делиться тоже не хотел.
И тогда Юнк вспомнил, что у Хунда так-то есть молоденький сын. Мальчик, о котором Августейший практически ничего не знал. Он вообще мало интересовался жизнью Предрассветного родственника. На ежегодных визитах вежливости Сигил торчал мебелью, отвечал уставными учтивыми фразами, поглядывая с грустью за окно, где по улице с палками носилась бедняцкая ребятня, мечтая, видимо, бегать с ними вместо душного ужина. Юнк и подавно не пытался знакомиться ближе с каким-то Зажиточным недоноском.
Теперь же он призадумался. Отметил, что Сигил ещё очень юн, вполне здоров, а также скромен и послушен. Хулигана в семье Торчсонов вырастить не могли. А ведь ему как раз и нужен был маленький, послушный родственничек.
Так и сложилось, что вечером пятого марта 5131 года Августейший нарисовался на пороге купеческого домика, изрядно удивив Зажиточных Торчсонов внезапным предложением отдать единственного сына ему насовсем.
Сигил отлично помнил тот роковой вечер. Он уже лёг спать. Кровать в комнате мальчика располагалась у окна, поэтому он первым увидел, как подъезжает знакомый экипаж. На памяти Сигила Юнк никогда не навещал их сверх требуемого формальной вежливостью минимума. Парень заволновался, не случилось ли чего в столице. Спустился вниз, но родители отослали его обратно спать. Задувая свечи, Сигил несколько успокоился, решив, что дядю привели в Предрассветный какие-то срочные финансовые неурядицы.
«Доктор Бурах рассказывал, как Августейшие Лица правдами и неправдами грызутся друг с другом за богатство и власть. Возможно, у дядюшки такого рода проблемы? В любом случае меня это всё коснуться не должно».
Давно Сигил Торчсон так не ошибался.
Утром шестого за завтраком отец будничным тоном сообщил отпрыску, что тот отъезжает жить к Юнку в Торч-холл – поместье аристократа под Нью-Карр-Хагеном.
– Насколько долго? И вообще: с какой целью я туда еду, отец?
– Насовсем. Юнк выказал желание стать твоим опекуном. Ты теперь будешь жить с дядей – а после его смерти получишь несметное состояние, статус Августейшего Лица и пропуск в самое высшее общество Содружества Свободных Городов. Радуйся: вся страна будет у твоих ног.
Сигил не радовался. Глаза подростка округлились, как у лесного зайца, заметившего охотника.
– Но я не понимаю… А вы? Вы тоже переезжаете?
Хунд шумно допил суп из миски.
– Не. Юнк пакостит. Прописал в договоре, что ни при жизни, ни после смерти средства к нам отходить не должны.
– Вы… договор прописали?!
– Составили ночью, чего в долгий ящик откладывать? Хотя возни с ним ещё немерено. – Купец потянулся к птичьим ножкам. – Мне приятна твоя забота, сын, но она излишня. Мы, слава богу, не нищие, проживём и без юнковских миллионов. А вот тебе редкая удача улыбнулась.
– Подождите! – Не привыкший лезть за словом в карман Сигил сейчас с трудом сохранял связность речи. – А моего мнения почему никто не спросил? Моё место здесь. Я зачем столько лет коммерции учился? Ты же свои дела хотел мне однажды передать! Да и вообще, здесь мои друзья, моя родина. Я не хочу жить в Торч-холле!
– Глупо. Переезд в столицу способен обеспечить тебя на всю жизнь. Глупо отказываться от такой сделки из-за сантиментов.
– Я обещал дождаться Агнию. Она через год возвращается из Академии. Мне хотелось навести справки, собрать заново нашу старую кампанию, устроить ей торжественную встречу…
– Вдвойне глупо. При чём тут Агния? Ребячество какое-то…
Зубы Хунда с хрустом переломили куриную косточку. Его сын вскочил, сжав кулаки. Сигил всегда старался идти на компромиссы с цинизмом отца, но не до такой же степени!
– Вы меня словно товар продаёте! Я отказываюсь ехать!
Но Хунд не рассердился, лишь равнодушно пожал плечами.
– Ну пойди поплачь в подушку. Стишок напиши, какие все вокруг злые. – И отвернулся к Стелле, недовольно сложившей руки.
– Хунд, может, поговоришь с сыном нормально? Слышишь же: Сигил не хочет ехать!
– Да куда он денется? Пойдём, поможешь мне полить растения в саду. У Тиффки выходной сегодня.
В настоящем Сигила вывел из прострации официант. Очередь заказа дошла до него.
– Принесите мне одну бутылку воды, пожалуйста. Я вчера плотно поужинал и голода не испытываю, а вот горло прополоскать было бы неплохо. Приятная погода сегодня, не правда ли, леди Фишль?
Диллегия засмеялась.
– Господин Юнк, у вашего племянника манеры прирождённого аристократа. Показать ненароком, что он не хочет есть, и завести разговор о погоде. Не каждому Имперскому Князю удавалось так изысканно продемонстрировать, что ему со мной неинтересно.
Остальные поддержали смех. Гамильтон в шутку погрозил пальцем.
– Обижаете, молодой человек. А ведь я знаю бездну забавных историй, баек и сплетен. Случалось вам читать еженедельник «Удивительные истории»? Наверняка случалось, вся страна его выписывает. Так вот: байку для первой полосы я почти каждый раз стараюсь подбирать лично. Любой желающий может написать в «истории» интересный случай из жизни, и самые увлекательные проходят через мой дом. Знали бы вы, какую удивительную аферу провернули в начале лета в Тансгриме. Считайте мой рассказ эксклюзивом – ведь остальная публика сможет прочесть её только в первом выпуске июля.
Закинув небрежно ногу на ногу, Фишль поведал, как в культурной столице Содружества двое мошенников облапошили страстного коллекционера, продав ему якобы недостающий экземпляр редкой монеты с ограниченным тиражом. Соль истории крылась в том, что бедолага заплатил за собственный экземпляр, выкраденный у него же утром в день сделки. Сигил не предугадал сюжетного поворота, поэтому посмеялся вместе со всеми вполне искренне. К тому же его превосходительство Гамильтон умел рассказывать с огоньком.
Тоска захватила юношу не сразу. Поначалу, в первые месяцы новой жизни, он даже испытал временный душевный подъём.
Было бы лицемерием полагать, что детство поэта прошло в нужде, особенно сравнивая с тем, как провели его многие другие граждане портового городка. И тем не менее Хунд всегда стремился к скромности в быту, чем острее всего отличался от младшего брата, готового швырять миллионы на бесполезную, зато демонстративную, подчёркивающую и укрепляющую статус роскошь. Даже Сигил, сын Зажиточных купцов, переехав в Торч-холл, почувствовал себя уличным котёнком, взятым в человеческий дом.
Размеры поместья и уровень жизни в столице поразили мальчика. Он пристрастился носить камзолы. Сигил неожиданно открыл для себя, что этот вид одежды, вышедший из моды больше двух столетий назад, сочетает эстетику с удобством. Раньше всегда приходилось жертвовать одним из двух. Ему понравилось получать еду и одежду на заказ, нравилась многочисленная учтивая прислуга. Все свободные часы, когда не третировал Юнк, он мог теперь посвящать чтению, творчеству или просто предаваться отвлечённым размышлениям, не заботясь о бытовых нуждах. Мальчика совершенно поразил частный парк – десятки километров пышных садов, отгроханных дядюшкой просто так, для галочки. Августейший вообще не заглядывал в них, Сигил же полюбил всем сердцем и проводил в садах времени больше, чем дома.
Он побывал в Столичном Обществе Поэтов и впервые опубликовался в крупнейших стихотворных журналах. Поэты восприняли творчество нового коллеги по-разному, а вот редакционные критики преисполнились восторга от первых же строчек. Сигил купался в лучах счастья от многочисленных рецензий, превозносивших каждую его строчку, пока не сообразил, что рецензенты просто пытаются подмазаться к Августейшему семейству, после чего перестал отправлять свои стихи кому бы то ни было, кроме Агнии. Со старой подругой наследник старался до последнего поддерживать переписку, но Агния отвечала нечасто и без особого энтузиазма. Пригласить её в Торч-холл Сигил так и не решился – боялся, что дядя не пустит девушку на порог, и выйдет очень некрасиво.
Он посещал достопримечательности. Театры, картинные галереи, оперу. Его приглашали на визиты, банкеты, балы и прочие разнообразные увеселения Драгоценных. Высшее общество Содружества носило маски, поэтому наивному гостю со стороны могло показаться, что он попал в окружение лучших людей планеты. Красивые, умные, добрые, чрезвычайно приятные люди, которые слова дурного о тебе не скажут – по крайней мере, в лицо. Всё это поначалу также скрашивало будни.
Но у богатства, роскоши, славы есть один серьёзный недостаток. Человек быстро привыкает к ним. И вот настал момент, когда изысканные блюда и фальшивый флирт Драгоценных барышень перестали доставлять мальчику удовольствие. А тоска по дому никуда не исчезла. Воспоминания о прежних счастливых деньках, о родителях, о друзьях не стёрлись от времени, а наоборот, как будто обрели чёткость, налились соком и принялись сосать кровь из хозяина. Сигил написал стихотворение о призраке, страдающем от неспособности вернуться в мир живых и постепенно растворяющемся. Перечитал – и ему стало до того плохо, что он выкинул стих в камин. По ночам начала сниться Агния. Они о чём-то разговаривали. Не осознавая, что спит, парень искренне радовался воссоединению, пока не просыпался – а проснувшись, уже не мог сомкнуть глаз до рассвета. В такие минуты ему невыносимо казалось, что он на самом деле умер. Что его жизнь закончилась, а то, что происходит сейчас – не больше, чем предсмертная агония, гниение трупа. И по какой-то жестокой вселенской случайности он обречён гнить десятилетиями – во много раз дольше, чем жил.
– О, вот и наши пожаловали.
К завтракавшим подошли ещё двое. Молодой человек с тростью, чей бежевый прикид от ботинок до цилиндра был выполнен в едином стиле, как сервиз, и девушка, сверкающая золотом с платья настолько, что у Сигила зарябило в глазах. Он догадался, что это дети Фишлей. Их поведение резко контрастировало с Сигиловским: мужчина даже не поздоровался со старшими, а женщина вообще окинула родителей рассеянным взглядом, которым Юнк часто смотрел на простонародье, и бросила в сторону:
– Отец, мы с Кешей будем в павильоне. Хочу ещё попрактиковаться со скрипкой.
– Только, Люд, не надо в порыве вдохновения ломать инструмент о стену. Деньги – деньгами, но запасную скрипку здесь для тебя доставать неоткуда… Да и Сигила с собою возьмите! Вы же не против?
Откинувшись вальяжно в кресле, Гамильтон Фишль подмигнул Торчсону, и Сигил испытал зависть к возможности южанина вот так небрежно говорить с толстым финансистом. Хватку дядиной руки, не собиравшейся отпускать его горло ещё долгие годы, он ощутил словно наяву.
– Детям интересней со сверстниками. Или вы собирались сейчас преподать мальчику один из своих уроков? Уверен, вы его и на круизном лайнере без занятий не оставляете, бедняжку.
Юнк почесал сморщенный нос.
– Да нет, пусть идёт. Урок у нас на сегодня запланирован, но, пожалуй, я выдерну его позже.
Освобождённый от общества дяди Сигил сразу стал смотреть на новоприбывшую «золотую молодёжь» с большей благосклонностью. Уже на парадной лестнице он поинтересовался у девушки в блестящем платье:
– Вы правда ломаете скрипки, когда играете?
Дворянка фыркнула.
– Мой отец – повелитель всех западнийских журналистов. Ты его больше слушай, он и не такого наплетёт.
А в бальном зале Его Превосходительство Гамильтон хитро прищурился.
– Вчера на прогулке, кстати, наступили на ногу почтенному восточанскому барону. Меня там не было, но, говорят, барон Вурмельлиррен был крайне разгневан. Слушайте, а не раздуть ли нам это в баечку? «Дуэль на круизном лайнере! Из-за неосторожного толчка пролилась кровь!» Как звучит?
На корме «Лакритании», вокруг площадки для бильярдного гольфа, располагались беседки с видом на море. Пассажиры могли снять одну, несколько или даже все сразу – если совесть позволяла снимающему выбросить столько денег на бесполезную блажь.
– Дерут, как в модных бутиках с Проспекта Тридцати Причастий, – пожаловалась Людвитта Фишль. – За каждый чих изволь расстёгивать кошелёк. Удивлена, что администрация не расчертила палубу квадратиками и не обложила тарифами шаги.
– Причём мой дядюшка-то и дерёт, – улыбнулся Сигил. – Его ведь предприятие. Администратором он, конечно, не числится, но Судовой Трест на то и Трест. Да и опыт подсказывает мне, что такая денежная мочалка… денежная губка даже, раз мы в море, не могла появиться без активного участия господина Юнка. – Не дожидаясь приглашения, поэт устроился в беседке Фишлей, положив локоть на спинку скамьи. – Полагаю, вы не броситесь докладывать дяде при первой возможности, а значит, я могу быть откровенен в общении.
– Делать нам нечего, как по дядьям бегать.
Людвитта приняла у лакея скрипку и кивком отослала его. Оба ребёнка Гамильтона превосходили Сигила возрастом. Людвитте было девятнадцать, а Кенниасу можно было дать и все двадцать два. Вонзив трость в горшок с экваториальным колоколом, аристократ добавил:
– Недавно он вытряс денег в куда большем масштабе. Я про эпопею с акциями алмазных рудников. Мы очень удивились, когда оказалось, что народ можно в таком количестве прочесать гребешком, и никто не пикнет. Думали, твоя семья полетит с Олимпа, Сигил. Но, видать, Юнк знает, что делает.
– Погладить гребешком народ против шерсти… Это звучит, это я запомню, – прошептал Сигил, но Людвитта перебила его бархатным, наэлектризованным от гнева голосом:
– На самом деле, омерзительная история, даже для нашего круга. Твой дядя проехался катком по жизням сотен людей, перед которыми он в теории должен нести ответственность. Хуже может быть только стрельба из пушек по собственным городам. Хотя я где-то читала исследование, что армия специально располагает военные базы с расчётом на потенциальные атаки по городам…
– Друзья, знали бы вы, какое удовольствие разговаривать без расшаркиваний, – просиял Сигил в ответ на упрёки красавицы. – Трижды поддерживаю каждое твоё обвинение, Людвитта. Подумать только, я радуюсь, что мне в лицо говорят, какие моя семья – злодеи, а не льстят и не просят прочесть стихи, заранее приготовившись восхищаться.
Лицо Людвитты смягчилось, она сказала уже с большей теплотой:
– Ну так мы Августейшие, Сигил. Нам незачем лебезить друг перед другом. А говорят ещё, что Имущественный Ценз искусственно разделяет людей. Всё он правильно делит, и тебе лучше пореже общаться с низшими и почаще с такими, как мы, если не желаешь захлебнуться в самолюбии.
Подсев слева, Кенниас пихнул парня в бок.
– Мне всё-таки интересно, как Юнк конкретно действовал, когда припекло?
– Думаешь, у меня были места в первом ряду, раз я племянник? Дядю бесполезно расспрашивать, бесполезно пытаться следить. Он говорит и показывает мне только то, что сам хочет. Пока снаружи бушевал кризис, внутри Торч-холла ничего не менялось. «Никакой работы дома». – Улыбка Сигила не исчезла, но зубы от воспоминания плотно сомкнулись. – Похоже, у нас это семейное.
Между столбов беседки сконденсировался тихий стон. Это Людвитта положила смычок на струны.
– Одно упоминание всё же имело место быть. Не помню точно, когда, но дядя предупреждал меня, что в прессе против него ведётся спланированная компания. Полагаю, он волновался, не приму ли я слишком близко к сердцу многочисленные сообщения о людских страданиях и мольбы о помощи, переполнившие благотворительные колонки.
Людвитта прервала мелодию, покосилась на брата, который сощурился, став неожиданно похожим на своего отца.
– Ну раз ты настолько разоткровенничался, скажу по секрету как сын газетного магната. Не то чтобы это была неправда… но просьб о помощи действительно поступали тысячи. Мы просто отобрали треть… наиболее душераздирающих…
Некоторое время Августейшие молчали. Сигил смотрел в море, слушал игру на скрипке. Постепенно его внимание переключилось с танца волн на танец девушки, раскачивавшейся из стороны в сторону в такт музыке.
Он прошептал:
– Думаю, ты всё же разбиваешь скрипки вдребезги после крещендо.
Леди Людвитта отвернулась, но краем глаза Сигил всё же успел разглядеть на её лице удовольствие от комплимента.
Часы в кормовой надстройке пробили два. Вдоволь насладившись уединением и музыкой, дети правителей Содружества перебрались на прогулочный бульвар, под раскидистые кроны магнезий.
Фишли охотно делились любыми подробностями своей жизни. Они оказались куда более откровенны, чем сам Сигил. Подковёрные интриги, неприглядные эпизоды из жизни семейства пересказывались аристократами словно смешные бытовые неурядицы. Их царственное спокойствие, спокойствие людей, знающих, что они могут придти в отделение полиции, сознаться в страшнейших преступлениях, и им никто ничего не сделает, помогало Сигилу и самому раскрыться, говорить свободней, выглядывать из футляра, в который его загоняло опекунское воспитание.
– На самом деле одна мысль, что нам с этим человеком жить ещё долгие годы… невыносима. Возможно, я неблагодарный эгоист… но мы ведь с ним не семья! Мы друг другу настолько чужие… Я с вами за час общения больше сблизился, чем с дядей Юнком за месяцы. Не нужно мне от него ни цента! Более того, я за возможность вернуться в Предрассветный готов отработать любую сумму, которую он на меня потратил. Самым тяжким трудом! Только бы меня отпустили после.
– Яд! Яд и только яд. – Леди Людвитта щелчком подозвала дежурного официанта, похрустеть печеньем. – Две капли сока пурпурного венчика над утренним чаем – и ты свободнее ветра, богаче царя Дашнака.
– Ты ведь сейчас шутишь, Людвитта? – засмеялся неуверенно Сигил.
Кеша подтвердил:
– Разумеется, шутит. Не трави ни в коем случае. Иначе затем затравят уже тебя. Понимаю, что в положении бесправного воспитанника при нелюбимом родственнике приятного мало, но поверь, Сигил, жизнь собственника показалась бы тебе настоящим кошмаром. Как говорится: пока мы в тени родителей, приходится тратить не больше, чем позволят, но стоит вырваться из тени, просиять собственным светом – и придётся уже зарабатывать, хе-хе.
Аристократка в золотом платье перекусила надвое бисквит. Дочери Гамильтона как-то удавалось сочетать гордость с силой духа. Обычно, когда леди хотели вести себя энергично, они начинали суетиться, теряя достоинство. Или, напротив, застывали непроницаемыми, высокомерными горными вершинами. У Людвитты такой проблемы не было: шатенка не строила из себя властную принцессу, она властью дышала. Образ девушки очаровывал поэта, он пожирал её глазами, забывая даже периодически смущаться и прятать взгляд.
– Интересно… Вот, значит, каково быть Августейшими от рождения?
– Мы всего неделю как Августейшие. – Кенниас сорвал цветок магнезии и отпустил его плавать в фонтане. – Наконец-то дождались, чтобы состояние перевалило за миллиард. А то уже который год скачет между восемьюстами-девятьюстами миллионами. Собственно, отмечать смену сословного статуса и плывём. Ну и моей ненаглядной предложение руки и сердца делать.
Последнее известие таки оторвало Сигила от созерцания Кешиной сестры.
– У вас невеста в Империи?
– Ага. Её величество княгиня императорской крови Игнисса, двоюродная сестра царствующего нынче монарха. На два года младше меня. Наши родители договорились повенчать нас, как только семья Фишль войдёт в ряды Августейших. Жду не дождусь возможности увидеть её вживую. Конечно, мне из надёжных источников известно, что она веснянка, а я обожаю веснушчатых, но мало ли как там на самом деле выйдет?
– Вам сватают незнакомку, Кенниус? Какой ужас. А вдруг она окажется толстой и противной, как дядюшка Юнк.
Людвитта поперхнулась печеньем.
– Чтоб мне прыщами покрыться, Сигил! Я из-за тебя представила Юнка в восточанском платье! И как мне это теперь развидеть?
– Мы говорили про внешность, – невозмутимо поправил Кенниус. – Так-то я с Игниссой уже девять лет по переписке знаком. Естественно, мы общались, пристраивались друг к другу.
– Ну и какая она? Восточанская принцесса? – Сигил пододвинулся к собеседнику, закинул ногу на ногу и приготовился слушать.
– Игнисса? Очень образованная. Чувствую, я при ней круглый невежа буду. Западнийский выучила за полтора года так, что сделала собственный перевод «Философии» Контария – официальный ей, видите ли, показался «изуродованным, словно скульптура, которую опять превратили в булыжник». Игнисса отлично у нас приживётся, на балах сверкать будет ярче тебя, Люда. Увлекается конным спортом, мечтает вывести породу, которая сможет брать кубки в любых состязаниях.
– О чём отцу ни слова. Иначе в следующем же номере «Сенсационных тайн» выйдет статья о восточанском заговоре с целью подорвать национальную букмекерскую индустрию.
– Красота, – зевнул Сигил. – Ну а вы, миледи? Могу я узнать, как обстоят дела у вас на любовном фронте?
– Фронт чрезмерно растянут. Сейчас за мной активно пробуют ухаживать более семи кавалеров, и если их станет больше, я всерьёз задумаюсь над идеей организовать этих мужчин и отправить строить в мою честь какую-нибудь пирамиду.
– В том, что очарованных вами великое множество, я и не сомневался, Людвитта. Мне интересно: есть ли счастливчик, сумевший коснуться вашего сердца?
И тут щёки дворянки порозовели. Она впервые проявила нерешительность. Сигил Торчсон испытал восторг рыбака, подцепившего сачком мясистого осетра. И как смятение девушки не укрылось от поэта, так и радость подростка не осталась незамеченной для Людвитты. Она моментально взяла себя в руки.
– Что ж, да будет так! Хочешь услышать историю, которой нет среди отцовских сенсаций? Был один молодой человек… четыре года назад…
Красавица подсела к Сигилу со свободной стороны.
«Никак не пойму, что бархатней: её кожа или её голос?»
– Его зовут… Впрочем, я не хочу компрометировать парня, хоть нас давно ничего не связывает. Пусть будет Счетовод. Мы вместе учились в Элитарной Экономической Академии, причём он был из Неимущей семьи. Редкая птица, один из тех немногих, кого принимают в Академию по квотам за невероятные математические способности. Считал он, конечно, феноменально. Его арифмометр в голове щёлкал самые сложные задачки как орешки и моментально ломался при столкновении с женщиной. Он влюбился в меня.
Людвитта помолчала, а Сигила охватило тревожное предчувствие. В грустном рассказе Фишль мальчик внезапно ощутил для себя какую-то смутную угрозу.
– Его чувства были такими… искренними, наивно искренними. Меня это тронуло. Первый и последний раз в жизни меня тронула мужская влюблённость. Я гуляла с ним, веселилась, разрешала себя целовать. Пока о моём Счетоводе не прознали родители. Тогда они добились его отчисления и угрозами заставили бедное семейство убраться в Южные Провинции, на другой конец континента. Он ещё заваливал меня любовными посланиями, но в какой-то момент я приказала слугам жечь письма от Счетовода не вскрывая. Возможно, он до сих пор продолжает кричать на бумаге.
– Но почему? Если вы и сами любили его, зачем разрывать связь? Ведь женщин для того и отдают в Академии, чтобы они там находили себе избранников. Пусть Неимущий, но неужели никак нельзя было поговорить с родителями, убедить их?
Людвитта рассмеялась и взъерошила юноше волосы.
– Ты ещё совсем ребёнок, Сигил Торчсон. Если бы этот человек вернулся, ворвался, минуя охрану, ко мне в спальню и предложил ради него бежать, жить в трущобах, – знаешь, я бы задумалась. Но он оказался ничтожеством. Не потому, что родился среди нищих, а оттого, что смог лишь рыдать да сочинять стишки. Он оказался комнатной собачкой, они бывают невероятно милы, но они комнатные собачки, а не люди. Возможно, однажды я надену на него ошейник и посажу на цепь, если он снова попадётся мне на пути.
Удар. Ещё один. Сердце врезалось в грудную клетку, словно умалишённый, что в приступе бьёт головою о стену камеры. Струи фонтана изящно изгибались на ветру. Фишли заспорили о чём-то касательно Академии, Сигил их не слышал, не разбирал слов. Его сознание остановилось на рассказе Людвитты. Осталось корчиться между упрёков красавицы, захлёбываясь кровью. Каждое! Каждое слово аристократки было ударом кинжала в трахею, в лёгкое, в кишечник! «Возможно, он до сих пор продолжает кричать на бумаге». «Ничтожество». В памяти вспыхнула Агния. Настолько явственно мальчик не видел её даже в мгновения после ночных кошмаров. Волосы чёрные, гладкие, не пышные – до лопаток, нерасчёсанные. Брови густые, нос маленький, глаза выразительные, пронзительные. Окна открытые, в которых – карие диски, и если рассердится, окна превращаются в бойницы. Уголки рта опускаются вниз – Господи, до чего у неё выразительные губы – глаза сердятся, а губы грустят. Плечи худые, кожа бледноватая в родинках, движется быстро, иногда неуклюже, особенно если напьётся. Рядом со взрослыми мужчинами кажется небольшой, его же превосходит на три с половиной дюйма. Поезд отходит от Предрассветного вокзала, паровоз ревёт, девушка машет ему из окна, а он бежит, бежит и кричит, хоть грохот паровоза и перемалывает в воздухе его слова, кричит, что дождётся её, что через два года они всей командой встретят её на перроне первыми! Два года. Боже, да что же он делает?!
Сигил вскочил со скамьи. На «Серебряном Когте» громыхнуло носовое орудие. Толпа сдвинулась влево. Всем хотелось посмотреть, как крейсер будет стрелять холостыми в такт мелодии. Никто не заметил бешеного отчаянья подростка, что вертел головой позади веселящихся. Затылки. Костюмы и ленточки. Землевладельцы, банкиры, любовницы, имперские графы, секретари Ассамблеи, армейские командующие и просто обладатели великих фамилий, хозяева в тридцатом поколении! Высшее общество расплывалось, как пятна на тех дурацких картинах импрессионистов, в которых Сигил, сколько ни щурился, не мог разобрать пейзажей. Какая «Лакритания»? Какой Торч-холл? На что он променял счастье – на кучку блестящих игрушек?!
Сзади несчастного мальчишку схватили за запястье. Он развернулся, увидел перепуганных Фишлей.
– Сигил, что такое? Тебе дурно? Вызвать врача?
Наследник улыбнулся и ощутил рвотные позывы от отвращения к самому себе. Даже сейчас некая его часть продолжала соблюдать этикет, подыскивать учтивые, уместные выражения.
– Да… Да, меня прихватило. Всё же не стоило доедать вчера тот просроченный… гарнир. Я на всякий случай уединюсь пока на корме. Прошу, не ходите за мной. Зрелище может оказаться не для миледи. Сами понимаете…
Фишли встревоженно переглянулись, но преследовать собеседника не стали. Юноша из рода Торчсонов начал проталкиваться сквозь толпу. Орудия заиграли мелодию на потеху знати. Вокруг Сигила посыпались аплодисменты. Толпа ещё настойчивей потянулась влево, а он отпихивал с пути цветные пятна, притворявшиеся людьми, но на их месте вырастали всё новые и новые пятна. Воздух пропитался пахучим печеньем, духами женщин. Пытаясь расчистить проход к лестнице, Сигил случайно толкнул служанку, сбив её с ног. Простолюдинка, не промолвив ни слова, поползла собирать рассыпавшиеся салфетки, а мальчик зажмурился, втянул голову в плечи и перешёл на бег.
На корме поэту удалось несколько восстановить душевное равновесие.
«Это уже не просто тоска, это нездоровые приступы. Тонко чувствующая натура опять дала сбой из-за какой-то ерунды… Но я обязан в этом разобраться. Мне уже не девять, нельзя больше закатывать истерики».
Сигил достал из кармана камзола батистовый платок, протёр лицо. Даже здесь, на такой высоте, было слышно, как работают циклопические винты лайнера.
Он попытался определить причину своей неадекватной реакции. Да, блондинка, пусть и неосознанно, высмеяла его верность старой дружбе. Да, когда тебя обзывают «ничтожеством» и «комнатной собачкой», неприятно.
С другой стороны, какое ему вообще дело до мыслей Людвитты? Юнк, бывало, оскорблял и грубее. В кругу домашних, где посторонние лица не могли наблюдать позор семьи, он мог и выматерить племянника. Ругань опекуна Сигил выносил равнодушно, как порывы промозглого ветра в штормовой день, так куда же сегодня пропало его равнодушие?
Может быть, он влюбился в дочь газетного магната? Влюбился за несколько минут. Сигил улыбнулся и стал расхаживать вдоль фальшборта. Такое могло стать основой для неплохого стихотворения, но не произойти в реальной жизни. И тем не менее аристократка чем-то его зацепила, чем-то выделилась из пышной массы людей-пятен…
Поразмыслив, он пришёл к выводу, что Людвитта Фишль просто напомнила Агнию. Некоторыми чертами. Решимостью, готовностью делать выводы об окружающем мире, исходя из собственных убеждений. Да и обидела его косвенная насмешка над бесконечными письмами к Синимии…
«Стоп! А тоскую ли я вообще хоть по чему-нибудь, что так или иначе не связано с Агнией?»
Нахмурившись, Сигил вспомнил Хунда и Стеллу. Но к родителям сын перестал что-либо чувствовать в ту самую ночь, когда отец провожал его до экипажа дяди и смотрел вслед, как тот уезжает, словно подозревая, что сын попытается выпрыгнуть и сбежать в подворотни Предрассветного. Теперь они были просто именами – двумя фигурами из прошлого без какого-либо эмоционального отклика.
«Господин Джек? Иногда он казался мне вторым отцом… Но это – отец Агнии. Грэхем, доктор Бурах? Тоже её близкие. Нет, не может быть… Мы с Агнией просто знакомы чуть ли не с младенчества, у нас просто крепкая, крепкая дружба. Остальные! У меня ведь и другие есть, целая команда, я как раз хотел их собрать! Для Агнии Флинн – леди Гленарван. Как там её на самом деле звали?»
Порыв ветра заставил камзол юного поэта развеваться, подобно плащу.
«О боже! Я не по Предрассветному скучаю. Я без неё жить не могу. О всесильный Господь!»
Удивительно. Понимание, что он всем сердцем влюблён в подругу детства, пришло к Сигилу только теперь и совершенно мальчика ошарашило. Несчастный поэт отошёл назад, вжался в стенку.
«Влюбился по самую макушку… Да, всё правильно. Мне хочется вернуться к ней, снова смотреть в эти карие глаза. Снова играть, как прежде… Нет! Не как прежде. Я хочу держать Агнию под руку и говорить ей… насколько она потрясающая. Что ей нет равных, что она как чёрная астра среди пустынных колючек, как гребень гордой волны над острыми камнями! Ведь это чистая правда!»
Ветер, крепчая, развевал Сигилу уже не только камзол, но и волосы. Парень оторвался от стены, шагнул на середину кормовой площадки. Перед ним раскинулась чудесная картина: в садах дяди, в укромной беседке за каменным мостиком Агния соглашается стать его девушкой. Они целуются. Она сама хочет его поцеловать! Неужели такое возможно?
«Да почему же нет?! Я приглашу её в Торч-холл! Восстановлю нормальное общение. В бездну пустые переписки! Нужны только деньги и свобода передвижения. Юнк? Он ключ ко всему и единственное препятствие. Я к нему подмажусь, перестану игнорировать. Дядя получит своего безупречного наследника! Несколько месяцев, год подсластить, а там, глядишь, договоримся. Или другой какой подход к этому толстяку отыщу. Чёрт, да я ради тебя, Агния, Юнка по винтикам разберу! Мы обязательно встретимся вновь! И я признаюсь тебе в чувствах, и… и меня пошлют…»
Грёзы развеялись так же быстро, как соткались. Грезящий рухнул на палубу обратно к стенке. Место волшебных сцен признания в любви заняли ответы Агнии на его письма. Короткие, временами раздражённые, но главное – сухие. Ответы, написанные скорее по необходимости, по долгу старой дружбы, написанные между делом. Незначительная помеха, ненадолго отвлекающая черноволосую от других, по-настоящему важных забот. Отписаться и забыть.
«Я ей не нужен. Мне нечего предложить Агнии. Богатство? Стихи, красивое словцо? Какое ей до всего этого дело? Какое ей дело до меня?»
И тогда тоска Сигила Торчсона переросла в чёрное отчаяние. Судьба оказалась куда более жестокой злодейкой, чем он предполагал. Она позволила ему увидеть главное сокровище всей жизни лишь когда это сокровище уже было безвозвратно потеряно. Ну почему, почему он не разобрался в собственном сердце раньше? Почему не запустил чернильницей в голову Хунда, устраивавшего сыну прекрасное будущее?
«Надо было, когда отец вывел меня на крыльцо и поставил перед выбором: ехать к Юнку или уходить из дома без гроша в кармане, надо было развернуться и уйти. Голодать в подворотнях, побираться, воровать – но дождаться Агнию! А я позволил взрослым дядям таскать себя, как овцу на поводке, куда им вздумается. И вот: поезд с нею должен был приехать в Предрассветный больше недели назад. А я на „Лакритании“! И ничего уже нельзя исправить, ничего…»
Матрос, отправленный на поиски, обнаружил Августейшего наследника на полу, скорчившимся у стенки, уткнувшим лицо в колени и сцепившим пальцы в замке за затылком. Привыкший к причудам аристократов моряк просто поинтересовался, хорошо ли себя чувствует мальчик, а получив подтверждающий кивок, передал послание:
– Господин Торчсон приказал отвести вас к нему на капитанский мостик. Сказал, что это срочно.
– Он всегда так говорит.
Парнишка неуклюже поднялся, будто марионетка на ниточках. Без единого слова он позволил отвести себя на вершину носовой надстройки в просторное помещение, обращённое широкими окнами к морю, где его уже поджидал дядюшка в окружении нескольких джентльменов.
– А, вот и воспитуемый. Проходи, не стесняйся. Познакомься с мистером Истелвудом, управляющим моего Треста. Он возглавляет администрацию «Лакритании», которая занимается всеми организационными вопросами, связанными с транзитом пассажиров через Межконтинентальное море.
Сигил отрешённо пожал конторщику руку.
– Не просто пассажиров, а крайне богатых пассажиров. Подтрестное предприятие «Лакритания» приносит вашему дяде годовой доход, сопоставимый с прибылью от целого топливного конвоя за аналогичный период. Наш лайнер – ценная жемчужина в ожерелье торговой империи семейства Торчсонов.
– Ну да, – кивнул Юнк, поморщившись от того, что подчинённый его перебил. – Мистер Истелвуд проведёт с тобой несколько ознакомительных занятий по круизному бизнесу. Сегодня узнаешь про самое главное – прибыль, сколько её поступает ежеквартально, куда она распределяется и от чего зависит. Завтра расскажем про основы рекламных кампаний. Пора вам, юноша, браться за ум. Для чего, по-твоему, я взял тебя в плавание?
– Учиться.
– А конкретнее?
– Ознакомиться с экономикой круизного дела.
– Верно, – слегка разочарованно согласился Юнк. Сигил вёл себя покорнее, чем он ожидал, и заранее приготовленный упрёк звучал теперь не столь обоснованно. – Я прекрасно вижу, что ты вечно пытаешься улизнуть, развлекаться со всякими детишками, вроде этих Фишлей. Подобные им только и делают, что сосут семейные бюджеты, неспособные принести своим благодетелям даже горстку центов. По-хорошему, чтобы отрабатывать моё гостеприимство, тебе следовало бы зубрить деловую документацию сутки напролёт.
– Как скажете, дядя.
– Что? Это… ирония? – окончательно растерялся Юнк.
Сигил поднял на опекуна опустевший взгляд.
– Нет. Мне всё равно, я мёртвый. Хотите – буду зубрить всю ночь, хотите – не буду.
– В смысле, ваш племянник мёртв? – не понял Истелвуд.
Юнк пожал плечами.
– Очередная глупая метафора. Он ведь у нас ещё и поэт. Приступайте, управляющий.
Мистер Истелвуд начал лекцию. Юнк регулярно перебивал его, добавляя собственные уточнения, ставя акценты на сторонах вопроса, которые казались ему наиболее важными. Сигил слушал внимательно, на вопросы отвечал верно, но это было мёртвое внимание. Мозг усваивал информацию без эмоций, без чувственного вовлечения. Душа мальчика как будто осталась там, на корме, валяться.
– Таким образом, хранить деньги в Имперском банке оказывается сегодня даже надёжней, чем у восточных частников, – рассуждал купец, важно расхаживая по мостику. – Но, что наиболее интересно, почему же именно доход с «Лакритании» мы переправляем… Что такое?
Обернувшись, Торчсон оторопел оттого, что его слушатель опустился на пол и теперь лежал, не сводя с опекуна взгляда, полного вселенской тоски.
– Продолжайте, дядя, я всё, что вы говорите, слушаю. «Доход с „Лакритании“ мы переправляем…»
Из-под века мальчика выкатилась слеза. Но Юнк её не заметил. Миллиардер понял лишь, что его наследник выкидывает какую-то дикость на глазах у посторонних людей, пусть и его подчинённых, а не свободных богачей. Побагровев, он заорал на мальчика, требуя немедленно встать.
Мальчик не шелохнулся.
– Мне не хочется стоять. Давайте я вас лёжа дослушаю?
Подавившись ругательствами, Юнк Торчсон обвёл взглядом присутствующих. Те стояли столбами с каменными лицами. Неплохо зная своего работодателя, они представляли, чем в такой ситуации могла для них обернуться неверная реакция. Старшему помощнику капитана купец приказал поднять парнишку за плечи, и тот подчинился.
– Опоздал… опоздал на целую жизнь, – бормотали губы Сигила.
Юнк, решив, что воспитуемый избрал такой странный способ над ним издеваться, ударил зеленоглазого ладонью по лицу. Но и после удара Сигил продолжал рассеянно смотреть куда-то сквозь дядюшку. Тогда, охваченный новым подозрением, Торчсон вырвал племянника из рук старпома и наклонил шею в поиске почерневших сосудов.
– Ты что, принимал маджапаху? Ну, Сигил, если ты подсел на наркотики, знай, я тебе устрою такую…
Но тут с веранды на мостик ворвался смотрящий.
– Вы чего за терминалами не следите?! Я же сигналю! По носу какая-то подводная лодка всплыла!
Пальцы купца разжались, и пленник повалился на четвереньки. Потирая ладонью покрасневшую кожу на шее, он уставился на моряка, впрочем, как и все остальные. Перебранка была забыта. Капитан недоверчиво прошипел:
– Джерри, да ты пьян, что ли? Откуда на пятьдесят первой широте подводная лодка?
– Только если пираты. Это нападение, капитан!
– Чушь! – пророкотал Торчсон. – Мы первые люди государства, на нас не посмеют напасть какие-то вонючие пираты. – И, видимо, радуясь возможности отвлечь присутствующих от выходок наследника, он добавил, обращаясь к управляющему: – Что-то, мне кажется, вы набираете экипаж из уличных забулдыг. Возможно, мне следует укоротить вам финансирование?
Матрос покраснел, топнул ногой.
– Я не пьян и не спятил, у нас и правда пиратская субмарина на тридцати градусах справа по курсу! Вот, возьмите трубу, посмотрите.
А старший помощник, уткнувшийся лицом в смотровое стекло, подтвердил:
– Господа, там на самом деле как будто бы нечто всплыло.
Присутствующие кинулись на веранду. Оставшись один, Сигил поднялся на ноги, цепляясь за корпус терминала. Со стороны правого борта громко зашипел крейсер. Выпустив клубы дыма, он понёсся вперёд, навстречу угрозе.
«Пираты? Настоящие, пренастоящие пираты. Нас ограбят. Меня могут убить!»
Сигил почувствовал сильную дрожь в костях. Давненько ему не приходилось ощущать близость смерти. Пожалуй, ни разу со страшной эпидемии бледной горячки пять тысяч сто двадцать седьмого. Это внезапное, острое чувство угрозы встряхнуло паренька и даже смогло оттеснить Агнию на второй план. Место черноволосой морячки заняли журнальные истории, в подробностях смаковавшие жестокости, что пираты творят на захваченных кораблях.
Остальные же ещё не успели осознать происходящего. Юнк клялся, что пираты не могут напасть на «Лакританию», капитан, стиснув зубы, подгонял «Серебряный Коготь».
– Сейчас, сейчас они их прикончат!
Но крейсер повёл себя странно. Вместо стрельбы по противнику он внезапно сбросил ход и принялся мигать лайнеру прожектором. Сигил мысленно обругал себя за то, что так и не выучил сигнальный язык.
– Что происходит? Почему они не топят пиратов?
Капитан сосредоточился на сигналах, проигнорировав Юнка, отчего купец топнул ногой.
– Я требую, чтобы вы перевели мне немедленно!
– Сейчас, сейчас. НИТРОТИН. Какой нитротин… Ах, чтоб меня.
Капитан обменялся дикими взглядами со старпомом, и тот бросился к рычагам останавливать корабль. Юнку стали объяснять, что на лайнере присутствует тайный груз взрывчатки и они все в смертельной опасности. Дядя не понимал, ругался. Сигил дёрнул старшего помощника за плечо:
– Мы будем драться? У меня в каюте есть шпага!
– Даже не думай, малой! Нас, считай, к бомбе привязали. Нельзя оказывать сопротивление.
Капитан сам взялся за прожектор, засигналил крейсеру. Старпом схватил телефонные раструбы, приказал команде не допускать паники среди пассажиров. Управляющий Истелвуд тщетно старался убедить босса покинуть мостик. Торчсон ничего не понимал, скандалил, ревел, что на его корабле не может быть нитротина. Внизу на носовой палубе столпились матросы, а ещё дальше и ниже – Сигилу пришлось сощуриться, чтобы разглядеть: – к лайнеру приближалась шлюпка.
«Абордажная группа!»
Ещё можно было успеть что-нибудь предпринять. Но окружавшие Сигила взрослые растерялись, растерянность их передалась и мальчику. Он не заметил, как сам начал бесцельно метаться от стенки к стенке.
Драгоценные минуты оказались упущены. С лестницы уже доносились шаги.
«Они уже здесь!»
Когда вооружённые люди ворвались на мостик, заставив галдящих пассажиров умолкнуть, страх овладел Сигилом с новой силой. Грабители оказались людьми разного возраста и комплекции. Их пёстрые, бедные наряды резко контрастировали с одеждами дворян и формой моряков. Рубахи корсаров местами были грязны, но вот винтовки их сверкали чистотой и дышали пленникам прямо в сердца. Дышали в сердце ему! Один выстрел – и мгновенная смерть, уродливая дырка на теле. Мальчику стало трудно сдерживать дрожь.
Возглавляла шайку одноглазая девчонка. Совсем молоденькая – возможно, даже не старше Сигила. Кафтан был великоват ей, в единственном зрачке горело какое-то злобное, насмешливое торжество. Неужели у пиратов и такие бывают главарями? Парнишка усомнился в её лидерстве. Но нет, девушка властным тоном приказала капитану собирать пленников, остальные то и дело поглядывали на неё, ожидая, видимо, и для себя приказов.
Когда капитан заковылял к терминалу связи, Сигил слегка выдохнул. Похоже, расстреливать на месте их всё же не собирались. Может, пираты просто заберут деньги и смоются?
Это вышло бы наилучшим раскладом для всех… Но почему манера речи одноглазой показалась ему настолько знакомой? И стояла она как-то привычно. И волосы у неё были чёрные. Сигил Торчсон вздрогнул, чуть-чуть подался вперёд…
– Агния? Агния, ты?!
Раньше, месяц назад, она узнала бы этого паренька в ту самую секунду, как вошла. Но вихрь безумных испытаний расколошматил память о предыдущей жизни до кризиса в осколки, лишив воспоминания ясности. И теперь Агнии Синимии пришлось пережить семь секунд тупняка, прежде чем мозг извлёк, вырвал с мясом из подсознания цепочку взаимосвязанных образов. Письма. Детские игры. Семейство купцов.
– Сигил! Ну разумеется! – Она треснула рукоятью револьвера по лбу. – Ты не поверишь, я совершенно, категорически забыла, что ты здесь.
Сейчас друг детства напоминал скорее воблу в сачке. Жёлтые глаза смешно на неё таращились. И хотя Агния понимала, насколько поэта должно шокировать её внезапное появление посреди океана в столь враждебной роли, она не удержалась. Губы сами расползлись в стороны. У Синимии получилось лишь сгладить широченную улыбку, не показывать зубы, не делать улыбку недружелюбной.
– Капитан? У нас какие-то проблемы? – угрожающе поинтересовался Стирнер.
– Всё в порядке. Это Сигил, мой старый приятель. Он не опасен.
– Вы знакомы с этой… женщиной? – не веря своим ушам, спросил очкарик.
Сигил вопроса не расслышал. Агния подавила озорное желание выстрелить над ухом мальчика из пистолета. Она была уверена: желтоглазый даже глазом не дёрнет.
– Но я не понимаю… Ты… морская разбойница?
– Самая настоящая! С тремя линкорами, четырьмя тысячами отборных морских братьев и бабушкой императора Востока в заложницах. – Агния приподняла повязку, заставив бедного мальчика отшатнуться, схватившись за сердце. – Потеряла глаз в бою с западнийской эскадрой! А у тебя как дела? – Не дожидаясь ответа, она рявкнула на капитана лайнера: – Мои распоряжения остаются прежними! Вы чего замолчали? Пассажиры уже все собраны?
Капитан тут же втянул голову в плечи и задёргал переключатели. Из раструба хныкнули, что Агния велела матросам идти на нос. Агния подтвердила, что отменяет первый приказ. «Тыгыдым, тыгыдым…» – барабанили пальцы девушки по поручням. Старпом и двое гражданских смотрели, не отрываясь, на эти пальцы, словно загипнотизированные.
– Ваше… Превосходительство, команде потребуется время. Лайнер большой… Они уже обходят каюты! Одиннадцать минут, не больше, я обещаю!
– Подождём. – Агния щёлкнула Грэхему по коробку в кармане, чтобы старпом зажёг для неё папироску. – Время есть, дрейф слабый. Прицел смещается медленно.
Табак пригладил душевные волны девушки. Разогнав дымок, она обнаружила, что у Сигила по щекам катятся слёзы. Испуг и непонимание мальчика теперь перестали казаться ей забавными.
– Джек умер. «Косатку» отобрали конторщики, а меня объявили в розыск. Пришлось уйти в вольный морской промысел.
– Но… почему?
– Это всё кризис. Тресту срочно требовались деньги. А слабая женщина без отца, вчерашняя ученица, чем не источник лёгких денег? Корабли бы, как мы, грабили – и то честнее было бы.
Глаза Сигила ещё округлились, хотя, казалось, куда больше? Два раза он пробовал открыть рот, и дважды лёгкие парня не могли выдать ничего осмысленней тонкого хрипа. На третий раз сквозь хрип прорвалось убитым голосом:
– А я… А я сидел, пировал!
– Ты здесь ни при чём. Здорово, что хоть тебя не коснулся этот кошмар. Иди сюда, Сигил, давай обнимемся. Мы ж друг друга целую вечность не видели.
Первые шаги дались мальчику с трудом. Агния не подбадривала его, и вот на последних шагах он уже в объятия влетел. Уткнулся носом в плечо разбойнице, всхлипнул. Позади зашептались пираты, но Агнии было плевать. Среди присутствующих она лучше всего понимала происходившее в душе поэта. Тайна, сокрытая от Сигила на протяжении месяцев, для неё перестала быть таковой ещё с первым письмом, а отчасти с отъездом из Предрассветного, когда Торчсон гнался за поездом. Сейчас друг держался за её плечи как утопающий за спасательный круг, и она дождалась, пока тот сам оказался готов разжать пальцы.
И когда Сигил вновь вздёрнул голову, слёзы ещё блестели на его щеках, но сомнения, неуверенность – исчезли как по волшебству. Обернувшись к пассажирам, поэт шаркнул ножкой.
– Дядя! Так вышло, что вождь грабителей – моя старая знакомая. Позвольте мне идти с Агнией парламентёром? Возможно, мне удастся смягчить условия выкупа.
– Что скажете, Ваше Превосходительство? – заламывая руки, взмолился управляющий Истелвуд. Страх смерти пропал и у него, уступив место не менее сильному страху за кошелёк.
Но, к сожалению, пока племянник и пиратка выясняли отношения, купец успел прийти в себя. Грозно сдвинув брови, он отодвинул конторщика в сторону и обратился к захватчикам:
– Я – Юнк из рода Торчсонов, владелец Судового Треста, член Правящей Ассамблеи и Августейшее Лицо. Я вхожу в круг близких друзей президента Диоса. Вы осознаёте, перед кем стоите, отребье?!
– Не надо, дядя, – взвизгнул Сигил.
Но богач не привык, находясь в гневе, слушать окружающих, и только побагровел ещё больше.
– Исключительно из безграничной снисходительности я готов дать вам четыре минуты на то, чтобы вы прекратили сердить почтенное общество и убрались на своей субмарине обратно в дыру, из которой вылезли. Четыре минуты – не больше!
Если судовладелец рассчитывал, что перечисление титулов приструнит налётчиков, он ошибся. Реакция оказалась противоположной. Если до этого пираты смотрели на пленников со слегка угрожающей насмешкой, то теперь их перекосило от злости. Ружья переползли на толстяка, пираты уже всерьёз прицелились, подняли мушки на уровень глаз, а капитан просияла:
– Юнк? Юнк Торчсон! О-о-о-о! Какая, однако, удача! Какое невероятное удовольствие встретить вас лично, благородный господин!
Она, в свою очередь, отпихнула Сигила. Миллиардер и предводительница пиратов шагнули друг навстречу другу. Их воли скрестились.
– Мелкая погань! Да как ты смеешь вообще…
БАХ!
Агния разрядила револьвер у купца над ухом. Вокруг закричали. Тело Торчсона повалилось на спину и, задёргавшись, попыталось отползти, но Агния наступила ногой на живот и, опустившись на колено, направила ствол Юнку в щёку, предварительно приготовив оружие к ещё одному выстрелу.
– Кажется, я поняла, в чём твоя проблема, Юнк. Ты слишком много о себе думаешь.
На коже Торчсона вылезли крупные капли пота. Он трясся, тряслась каждая складка и каждая морщина на жирном лице. Отвага пропала моментально, толстяк стал похож на ребёнка, решившего поиграть с пистолетом. Младенчик ничего не знал, думал, это просто интересная железка, а она возьми да и выстрели.
– Ты, похоже, возомнил себя хозяином судеб. Решил, что можешь менять их, коверкать, ломать по собственному усмотрению. Почему? Потому что у тебя есть деньги? Ну и где они сейчас, твои деньги? Помогут они тебе, если я спущу курок? Отвечай, Юнк Торчсон!
Юнк Торчсон не мог ответить, только хрипеть. Револьвер вдавился в голову ещё сильнее.
– За что ты напал на меня, Юнк? Я тебе что-нибудь сделала? Обидела? Зачем надо было меня грабить, унижать, угрожать смертью? Отправлять в шахты. В шахты, чёрт подери! Там мужчины дольше трёх лет не живут, а ты хотел меня туда засадить, женщину! – Голос Синимии сорвался на крик.
– Я… даже не знаю… кто ты…
– Прелестно. Есть хоть одна причина, почему мне не следует тебя прикончить? Прямо сейчас вышибить мозги. Пусть вытекают под ноги твоим лизоблюдам!
Агния приподняла пистолет, чтобы Августейший смотрел в черноту дула. В голове у девушки колотила кровь. Убить, убить гадину! Как тогда в суде хотелось. Как Сэффа. Убивать только в первый раз сложно, потом уже несложно. Пусть захлёбывается кровью у неё под ногами.
Дрожащая туша вызывала у девушки не только ярость, но и отвращение. А ведь поначалу она испытала даже нечто вроде уважения, когда аристократ, находясь в плену, осмелился бросить ей вызов. Но почему его храбрость пропала так быстро?
Разгадка осенила. Дерзкое поведение господина Торчсона было вызвано не смелостью, а глупостью. Богачу просто-напросто никогда не угрожали убийством. Она за последние недели несколько раз смотрела смерти в лицо, а он столкнулся с нею впервые в жизни!
И когда Агния поняла это, жажда убивать отступила. Растянувшийся на палубе Юнк был жалок, смешон. Она уже победила, ей ни к чему закреплять победу кровью.
Капитан обернулась к своим. Сигил дрожал, цепляясь за сердце, а революционер Шибальди чуть не облизывался на происходящее.
– Убейте его, капитан! Этот человек заслужил казнь!
– Да, заслужил. Но я подарю ему жизнь. Пусть успокоится, приведёт себя в порядок. Пусть он и дальше вкусно ест, зарабатывает деньги, – девушка вновь повернулась к купцу, – но ещё пускай помнит двадцать пятое июня! Помнит, как я приставила ему револьвер к горлу, помнит чувство бессилия. И особенно остро вспоминает, когда ему снова захочется потоптаться по слабым людям. Слышишь, Юнк Торчсон?! – Агния поднесла лицо к лицу миллиардера настолько близко, что со стороны могло показаться: они целуются. – Никогда не забывай, сколь незначительна твоя так называемая власть. Всё понял?
Лицо затряслось в кивках.
Агния встала с пленника, вернула пистолет в кобуру.
– Пираты, за мной! Остальным оставаться в помещении. Любой, кого увидят за пределами мостика, будет застрелен. Сигил! Ты тоже идёшь с нами.
Центральный банкетный зал «Лакритании» был настолько огромен, что мог вместить ещё столько же посетителей даже после того, как в нём собрались все пассажиры лайнера. Настроения среди Высшего Сословия царили разнообразные. Одни дрожали от страха, другие, напротив, сохраняли спокойствие. Про пиратов было известно уже всем, но слухи о нитротиновой мине начали проникать только сейчас, порождая шумный вихрь восклицаний и споров. До этого половина Драгоценных отказывалась окончательно верить в нападение, считая происходящее то ли дурацкой шуткой, то ли путаницей среди военных – ведь крейсер даже не стал вступать в бой с субмариной.
– Да не может такого быть на самом деле! Про контрабанду взрывчатки писали в жёлтых изданиях, там сплошное враньё!
– Но, милочка, факты говорят сами за себя. Как ещё объяснить, что на крейсере бездействуют?
– Фрэнки! Фрэнки, ты где?! Вы мою дочь не видели?
– Ох, только бы они не стали брать заложников. Если я не прибуду в Шахфассгратт вовремя, на переговорах можно поставить крест.
– А вдруг не пираты? Что, если Империя объявила войну и убивает наше дворянство?!
– Джессика, не выдумывай ерунду!
Людвитта тщетно старалась убедить группку впечатлительных барышень, что кровавые истории о зверствах пиратов выдумывают подчинённые её отца. К сестре протолкался Кенниас.
– Ты Сигила не видела?
– Нет. А что с ним?
– Боюсь, как бы парнишка не наделал глупостей на эмоциях.
– Он? Да, может, – Людвитта встала на цыпочки. – И большого Торчсона тоже нигде не видать…
Какой-то дедушка, лысый на макушке, но с пышной шевелюрой вокруг, вскарабкался на стол и кричал, потрясая клюкой в воздухе:
– Ну если выберусь отсюда живым, я всё Адмиралтейство переверну! Всю Ассамблею на уши поставлю! Кто это придумал взрывчатку на пассажирском судне прятать, интересно узнать? Уж я докопаюсь!
Когда Агния через ход для артистов вышла на сцену, никто не обратил на неё внимания. Девушка подождала минуту, наблюдая за беспокойной толпой. Затем выстрелила в потолок.
БАХ. Драгоценные отшатнулись от сцены. Образовалась толчея. Некоторые девушки, разумеется, сразу закричали, что кого-то убили.
Агния ещё дважды выстрелила и поднесла рупор ко рту:
– Тишина! Никакой паники! Я – капитан пиратов.
Член экипажа лайнера грустно посмотрел на дырки от выстрелов на позолоченном своде.
– Вы пересекли границу Межконтинентального Моря, которое принадлежит Морскому Братству. Добро пожаловать под нашу… юрисдикцию. Настоятельно рекомендую мужчинам подготовить кошельки, сумки, выворачивать карманы, а дамам снимать украшения. Платья ваши наверняка тоже стоят немало, но раздевать вас мы, так и быть, не станем.
– Вообще-то юрисдикция работает иначе, – поправил очки джентльмен во фраке с серебряными пуговицами.
Преодолев в прыжке нехилое расстояние, Агния очутилась перед носом джентльмена.
– Вы, собсна, кто?
– Аарон Брамс. Председатель Верховного Суда Содружества Свободных Городов.
– Я так и подумала, что юрист. Терпеть не могу вашего брата. Расстёгивайте сумку. Что у вас при себе ценного?
– Есть векселя на истребование в разных восточанских банках до пяти миллионов западнийской валютой.
– Векселя обезличенные?
– Нет, именные.
– Такое нам неинтересно. Есть вещи, представляющие ценность сами по себе?
Председатель задумался.
– В каюте номер двенадцать лежит коллекция миниатюр художника Паоло-Санто. На аукционе я приобрёл их за семнадцать миллионов, сейчас цена, наверное, могла и ещё возрасти. Вот, возьмите ключ от рундучка.
– Спасибо. – Агния передала ключ назад по цепочке пиратам. – Лессинг, проверь господину судье карманы. Следующий! – Вспомнив о рупоре, до сих пор сжатом в правой руке, она буркнула под нос: – Хороший, себе оставлю.
Команда Синимии взялась за «Лакританию» по-крупному. Помимо отправившихся в банкетную, действовали ещё два отряда. Первый прочёсывал жилые каюты, второй – грузовой трюм. Экипаж лайнера помогал захватчикам, погружая добычу в грузовые шлюпки и даже доставляя до подлодки.
Сигила Агния оставила снаружи носовой пристройки, у актёрского входа. Оставила под присмотром Бураха, как знакомого парнишки.
– Доктор Бурах. Расскажите подробней о случившемся с Агнией. Не уверен, что правильно понимаю ситуацию.
Судовой врач тяжело вздохнул.
– Давай-ка, дружок, найдём, где здесь можно присесть. История не то чтобы сбивает с ног, просто она длинная. На прогулочной палубе, кажется, были скамейки.
– Агния сказала дожидаться её здесь, – соврал Сигил, которому не хотелось возвращаться к фонтанам. – Давайте на фальшборт взберёмся?
– А ты не упадёшь?
– Может, я и сухопутная крыса, доктор Бурах, но крыса из Предрассветного!
– И то верно, – улыбнулся доктор. – Хорошо. Только сядем не спиной к морю.
От раскинувшейся под ногами бездны захватывало дух. Сигил не забывал, до чего их корабль огромный. И всё же сидеть, свесив ноги над солёными морскими просторами, постукивать каблуком по влагоустойчивой краске, смотреть, как в тени великана муравьишками снуют шлюпки, и слушать, как за твоей спиной волочат от трюмов к кранам мраморные скульптуры и ящики с восточанским фарфором…
«Почему администрация не ввела такой вариант досуга? Я бы заплатил».
– Вот она, Синяя Бездна!
– Не стоит лишний раз её поминать. Лучше начнём рассказ. Мы возвращались с грузом из Муаа. Перед самым отплытием Джека укусил москит. Никто тогда не обратил на это внимания, но…
Вязкая, тягучая история, полная несправедливости, жестокости, глупости, людских ошибок и роковых совпадений, обволокла Сигила Торчсона с головы до ног. Он не задавал уточняющих вопросов, полностью положившись на Бураха, уверенный, что врач не опустит важные подробности. И долго сидел после того, как доктор, дойдя до «Лакритании», закончил рассказ. Сидел, не отрывая кулака от губ, а взгляда – от горизонта.
– Как они посмели? Поднять руку на Агнию… на такую девушку…
– Им всё равно. Мало кто относится к капитану так же, как мы… а как ты, тем более.
– Я знаю. Хотя… теперь, заметьте, и многие другие начинают понимать, насколько она удивительная. Давно пора! – Поэт окликнул Торкнема, тащившего в раскорячку инкрустированный бриллиантами чайный столик: – Господин корсар!
– Отстань, сопляк, я занят!
– Хотите золото?
Шварк! Столик был брошен на палубу.
– Та-ак, вот с этого момента поподробнее!
– Дядя Юнк отправился в Империю, чтобы приобрести имение. Сделка заранее обговорена. С собой он везёт средства для оплаты. Деньги на аренду земли, на строительство, отделку, мебель – всё здесь. Так просто вы их не найдёте: дядюшка припрятал золото в продовольственном трюме. Вы ведь продовольствие не расхищаете? Ящики с И–781 по И–797 заполнены золотыми слитками. На сумму… – Он глубоко вдохнул, припоминая. Вот и пригодились дядины уроки. – Двадцать миллионов фунтов стерлингов.
– СКОКО?!
Сквозь Торкнема пропустили электрический ток.
– Ну, шкет, спасибо! Не знаю, зачем ты это делаешь, но если не соврал, я тебе готов неделю шнурки завязывать. Народ, народ, трюм с хавчиком вскрывайте, там такое!
Пират умчался, бросив столик валяться посреди палубы.
– Если дядя узнает, что ты сдал его золото, он от тебя мокрого места не оставит.
– Я и так просто живое мокрое место, – не согласился Сигил. – Доктор Бурах, вы верите в судьбу?
– Нет. Человек – сам вершитель будущего, а не слепая кукла в руках судьбы.
– А я верю. Теперь, после того как она вывела вас ко мне.
Процесс отъёма личных средств прошёл куда лучше, чем Агния ожидала. Изначально она напустила на себя грозности, боясь, что Драгоценные станут бегать от неё по лайнеру или полезут в драку.
Тем не менее к половине обобранных почтенная публика сообразила, что их не собираются расстреливать просто так. Страх медленно, но верно разжимал когтистую хватку, отпускал свою пёструю, сверкающую добычу. Однако на замену страху вопреки ожиданиям Агнии пришла не злоба, а… симпатия. В перешёптываниях за спиной Синимия всё чаще подмечала одобрительные и даже восхищённые комментарии:
– Она ведь женщина! Да и притом молоденькая такая, а уже предводитель пиратов!
– И взрослые бандиты её слушаются. Поразительно!
– Как ей не страшно морским разбоем заниматься?
– Повязка-то вряд ли для красоты. Видать, в свои лета уже во многих переделках побывала.
– Тише ты, Фуха. Она тебя слышит!
– Да не бойтесь. Она, вон, улыбается!
Черноволосая не стерпела, расцвела в улыбке ещё шире. Какой-то из пассажиров сорвал перед нею шляпу.
– Те, кто заминировал наше судно, – коварные трусы. А вы ловко захватили нас в честной битве, вы доблестная девушка! Ещё и благородны, раз не стали собирать украшения с мертвецов.
– Больно хочется мне потом вашу кровь с банкнот оттирать, – сказала Агния, вызвав несколько восторженных хлопков.
Но окончательно сердца пленных завоевал эпизод с девочкой, где-то одного возраста с Сигилом. Когда Агния дошла до дворянки, та переволновалась и шлёпнулась в обморок. Стоявшие поблизости кавалеры растерялись, и бедняжка чуть не ударилась головой об пол. К счастью, пиратке хватило реакции подхватить девочку в воздухе и донести до ближайшего кресла, где её бросилась приводить в чувство мать.
Очнувшись, дворянка стала умолять грабительницу не отбирать её кольцо. Сквозь слёзы Агния смогла различить, что это последний подарок от папеньки на день рожденья перед его внезапной кончиной. Всхлипывая, шмыгая носом, девочка просила разрешения сохранить напоминание об отце, предлагала вместо колечка своё платье, которое «стоит почти так же», и даже потянулась дрожащими руками к застёжкам на спине.
– Про кольцо правда? – спросила Агния у матери.
Та подтвердила.
– Оставь. Сколько уже твоего папеньки нету?
– Полтора… года… шмыг.
– Моего почти месяц назад не стало.
И, стиснув плечо дворянки пальцами, отчего та лишь покрылась дрожью, Синимия двинулась дальше. А необворованные аристократы ломанулись к ней толпой.
– Возьмите, здесь сорок тысяч крупными купюрами!
Платок на вид обычный, но шерсть, из которой он соткан, встречается лишь у вымирающих козлов с Позолоченных гор…
– В очередь, благородные господа, в очередь!
Красотка в блестящем платье, от которого у Агнии заболел глаз, присвистнула.
– Ты посмотри-ка! Простонародье отрастило зубы? Говорила же, Кеша, Юнк играет с огнём.
– Полегче с простонародьем, дамочка, – погрозила Агния пальцем.
Красотка отдала украшения, но сделала насмешливый реверанс.
– О, как пожелаете, госпожа.
У банкетных столов Агния задержалась, вдохнула аромат.
– Грэхем! Закусочки аристократские!
– А как мы их потащим? В мешках? Тут пирожные всякие с кремом, салаты, вино. Они же испортятся.
– Да ладно. Это я так, мечтаю.
До смеха Синимию довела дамочка в розовом, с зонтиком, которая, когда разбойница уже влезала на сцену, чтобы удалиться через те же кулисы, с жаром втолковывала своей служанке:
– Обязательно запиши всё в подробностях! Каждую мелочь. Ох и утрём же мы нос Фириниде! Сил уже нет терпеть, как она хвастается, что видела стаю кракенов. Зато у нас на том же лайнере настоящее ограбление! Да после такого про её протухших кракенов ни на одном балу слушать не станут.
– Нет, ну как на вас можно сердиться? – послала морячка воздушный поцелуй своим пленникам. – Счастливого плавания! И непременно ждите нас на обратном пути.
Удалилась Агния под такие громовые овации, какими портовую девчонку не удостаивали ни разу в жизни. А снаружи банкетного зала, соскочив с фальшборта, к ней тут же подбежал желтоглазый, опрятный, причёсанный, нарядный шестнадцатилетний юноша.
– К… капитан Нэмо! Ваш замысел безукоризненно исполнился, впрочем, как и всегда. Колонизаторы вновь посрамлены! Полагаю, вырученные средства пойдут на покупку ружей для негров, храбро сражающихся с угнетателями в Тангарии?
– Разумеется. Никто не освобождал нас от миссии: помогать слабым и беспомощным, Профессор Сигил, – засмеялась Агния. – Эх, славные времена были…
Подбежавший Джимми передал ей послание от Тэтчера. Джон просил больше награбленного не тащить. Дальнейшая погрузка могла серьёзно подорвать судоходность субмарины, да и места свободного в трюме почти не оставалось.
– Последний ящик с золотом не влез, стоит сейчас на обшивке. Прикажете вернуть обратно?
– Выкиньте в море. Обойдётся Юнк Торчсон. Старпом, собирай команду! Мы рвём когти! Эх, сокровищ тут ещё на три таких подлодки. Но нам и этого хватит. Сигил, выйди на свет солнечный. Дай я хоть насмотрюсь на тебя напоследок.
Шагнувший из тени поэт сам сиял ярче солнца. Исходившие от друга волны неприкрытого счастья добавили к триумфу Агнии неуловимое ощущение родного дома. «Профессор Сигил», «Капитан Нэмо», их «Наутилус». Словно судьба позволила ей на секундочку вернуться в то счастливое время, когда они с друзьями могли сучковатыми палками, играя, разогнать всех злодеев вселенной. А если даже враг и прижимал их к стенке, с заходом солнца её всегда ждал домик, горячая похлёбка, тёплая постель и забота взрослых.
Вокруг, естественно, столпились подчинённые. Агния их игнорировала. Хорошему капитану нечего стесняться своей команды.
– Знаешь, ты совсем не изменился. Жизнь из всех нас чёрт знает что вылепила, а ты какой был, такой и остался.
– Агния! – прижал руку к сердцу Сигил. – Мне так стыдно за всю боль, что тебе причинила моя семья. Фамилия Торчсон для меня теперь словно кровавое пятно на душе.
– Нет, ты что, ты что? Носи её с гордостью! Ты славный парень, хоть и недотёпа. Ты станешь Августейшим Лицом более достойным, чем твой опекун. Не поддавайся низким порывам, да и стихи писать не бросай. У тебя красиво выходит.
Сигил сделал шаг к ней навстречу.
Она мягко отстранилась.
– Боюсь, я тебя в последний раз вижу. Разбойница с Острова Спасения и племянник миллиардера из Торч-Холла. Не представляю, при каких обстоятельствах мы могли бы ещё встретиться.
– Согласен. Не будет у нас с тобой ещё одной такой чудесной встречи, Агния. Потому что разлучаться не станем. Я плыву с тобой!
– Что? Нет. Исключено, Сигил!
Парнишка в камзоле сложил руки, упрямо вздёрнул нос.
– Я отправляюсь с вами. Пиратские острова – жестокое место, там царствуют беззаконие и анархия. Тебе позарез нужны верные люди. Я хочу вступить в твою команду и прожить эту безумную разбойную жизнь вместе. Плечом к плечу.
– Сигил, в тебе говорит романтик. Успокойся, пожалуйста, и взгляни на себя со стороны. Ну какой из тебя пират? Хочешь, чтобы мне там, помимо прочих проблем, ещё и о тебе заботиться пришлось?
– Не нужно ни о ком заботиться. У меня есть шпага, я обучен фехтованию и постоять за себя сумею. Это во-первых. А во-вторых, я ухожу с вами, и это вопрос настолько решённый, что тут даже спорить не о чем.
Своё «во-вторых» Торчсон отчеканил так властно, что разозлил Торкнема.
– Слышь, дворянчик, это что ещё за приказной тон?! Ничё ты здесь не решаешь, решение за капитаном, как она скажет – так и будет! Ишь ты, павлин, перья распустил.
Но Сигил топнул ногой.
– Вопрос решённый, потому что, если вы меня не возьмёте, я прыгну за борт и отправлюсь за вами следом вплавь. Уцеплюсь за подлодку: посмотрим, хватит ли мне дыхания до вашего острова.
– Да прекрати ты нести чушь! – Агния чувствовала, что и сама уже начинает злиться. – Что ты мне этими жестами пытаешься доказать? Человеческим языком объясняю. Ты. Нам. Там. Не нужен. Я не позволю тебе загубить своё будущее просто оттого, что ты увидел меня и тебе кровь прилила к… сердцу!
Внезапно Сигил пошатнулся, словно корсарка его ударила. Агния осеклась на полуслове. Она не ожидала, что фраза про будущее заденет друга так сильно.
Торчсон затараторил с нехарактерной для себя скоростью:
– Загубил? Загубил жизнь? Да я, может, свою жизнь спасаю! Мне, может, судьба второй шанс даёт прожить её достойно. Мне, подлецу и трусу!
– Боже, это ещё откуда вылезло? – закатила глаза Агния.
– Да, я трус и подлец! Это я должен был быть там, на перроне. Это моё плечо должно было поддерживать тебя в час суровых испытаний. И теперь, когда мне сама Вселенная даёт шанс воскреснуть, неужели ты думаешь, что я упущу его? Единственный шанс последовать за тобою. Ради чего я должен его упускать? Ради дворцов? Да гори белым пламенем все дворцы Запада! – Поэт снова подошёл вплотную к разбойнице, и на сей раз Агния не отстранилась. – Думаешь, я позерствую? Проверь. Иди отчаль с «Лакритании» – проверь, брошусь я в воду или нет?
Сердце в груди девушки отчего-то заколотилось. Сигил говорил про шанс. Про единственный шанс – практически то же, что говорила, что думала и она перед ночным нападением.
– Подумай как следует, Сиг. Назад дороги не будет. Дядя после такого тебя не примет. И никто не примет… на континенте.
Но Сигил почувствовал, что лёд тронулся, и просиял ещё ярче.
– Мне не нужен континент без тебя. Подождите немного, я за шпагой в каюту сбегаю.
– Четыре минуты. Дольше ждать не станем, – подогнала его Агния и, глядя, как сверкают башмаки, добавила негромко, чтобы мальчик не услышал: – Ай да поэт. Ай да Сигил из рода Торчсонов.
Капитан Фаррагут взъерошенным зимним филином расхаживал из угла в угол. Остальные офицеры боялись даже пискнуть. Малейший звук – и клокочущее бессилие командира изрыгнется на них.
Но вот сапоги капитана перестали лязгать. Фаррагут остановился, задумался. Усы его зашевелились, не предвещая ничего хорошего пиратам.
– Клянусь офицерской честью, игра ещё не закончена.
Резко сделав «кругом», он заставил старшего офицера со страху уронить фуражку.
– Джером! Вы, считай, вчера из Академии. Напомните мне: субмарина ведь способна наносить удары исключительно в надводном состоянии? Как только процесс погружения запущен, торпедирование невозможно?
– Так точно. Водяные токи, порождаемые погружением, не дадут торпеде двигаться прямо.
– У нас ещё есть секунда на выстрел! Орудийная! Приготовиться дать залп по цели! Но стрелять строго по моей команде! Все поняли? Залп должен произойти ровно в тот миг, как я отдам приказ.
Потирая в предвкушении руки, капитан бросил через плечо.
– Может, пираты и провели меня, но чёрта с два у них выйдет скрыться с награбленным!
Шлюпка была спрятана, люки задраены. На мостике «Серебряного Когтя» затаили дыхание. Каждый офицер с нетерпением засадного хищника ждал, когда вокруг подлодки забурлит вода и можно будет обрушить на дерзкую команду всю мощь крейсерских орудий.
Но субмарина почему-то не спешила погружаться.
Палубы «Лакритании» тем временем заполонила толпа. Пассажиры, сотрудники – все высыпали к фальшбортам смотреть, как пираты будут уплывать.
Напряжение возрастало. На лбу капитана крейсера выступили капельки пота.
И тут из носа подводной лодки вылетела торпеда. Вращаясь, поднимая брызги, оставляя за собой белый след, она неслась, подпрыгивая, прямо в нитротиновую рану.
– А-А-А-А-А-А-А!
С Фаррагутом случился приступ. Офицер рухнул на колени. За секунды перед его глазами пронеслось столько чудовищных картин. Взрыв, растерзанный лайнер, трупы аристократов, военный трибунал, расстрел, увольнение со службы, проклятия в газетах, вечный позор.
Но приступ командира крейсера не шёл ни в какое сравнение с тем, что сделалось на «Лакритании». Сотни глоток издали предсмертный вой. Голосящие, истеричные толпы кинулись от фальшбортов назад. Люди спотыкались, падали под ноги, ложились, закрывая головы ладонями.
Торпеда же, достигнув корпуса, просто врезалась и утонула.
Многие пассажиры продолжали кричать. Некоторые дрожали на полу, отползали на корточках в укромные места. Гамильтон Фишль, зажмурившийся в ожидании смерти, открыл глаза и обнаружил перед собою попутчика с перекошенным от страха лицом.
– Пустышка! Пустая болванка! Они выпустили по нам торпеду без взрывчатки!
БАБАХ! Орудия «Когтя» дохнули пламенем. Где только что была субмарина, взметнулись водяные столбы.
Внезапная стрельба спровоцировала на лайнере вторую волну паники. Дамы визжали, дети хныкали. Человек с перекошенным лицом удивлённо спросил:
– Зачем они это сделали? Насмешка? Поиздеваться над нами решили напоследок?
Но Гамильтон покачал головой, сосредоточенно взирая на фонтаны, опускающиеся после водяных столбов.
– Нет, то был рассчитанный ход. Посмотрите сами. Обломки не всплывают. Девушка выиграла время, иначе этот залп ничего бы от них не оставил.
Высшее Сословие постепенно приходило в себя. Аристократы, только что аплодировавшие смелым разбойникам, теперь ругали напавших на чём свет стоит.
Господин Фишль задумчиво улыбнулся.
– Она редкая девушка, друг мой. Вы не слыхали, кто она такая? Может, до вас доходили рассказы о некой молодой, знаменитой пиратке?
Попутчик только плечами пожал.
– Интересно-то как. Этот случай на первой полосе «Удивительных историй» появится обязательно, вне очереди. Причём, знаете, что самое весёлое? – Он засмеялся. – Мне в кои-то веки не придётся ничего приукрашивать!
«Серебряный Коготь» продолжал в бессильной ярости стрелять. Снаряды вонзались в солёное море, взрывались. Но субмарина с несметными сокровищами и отважными налётчиками на борту уже уносилась прочь, рассекая водную толщу на глубине, откуда её не смог бы достать весь Соединённый флот.