Где-то в первых числах августа Сигила Торчсона избили. Трое пиратов с «Пиявки». Мальчик очень старался, чтобы вместо избиения вышла полноценная драка, но хилые кулачки подростка не могли нанести взрослым мужчинам хоть какого-нибудь заметного урона.

Конфликт произошёл на Стене Рыболовов – месте с восточной стороны Свечной Бухты, где не было пляжей и море подходило вплотную к скалистым образованиям мыса. Глубина под утёсом местами достигала тридцати футов, и там водилось много рыбы, любившей гнездиться в подводных каменных норах. В таких местах пираты построили балкончики, с которых можно было рыбачить.

Сигил пришёл на помост в отвратительном настроении. Ему уже больше недели не удавалось сочинить стих. Даже короткое четверостишие на четыре слога каждая строчка.

Нет, кругозор позволял ему без проблем собрать структуру из красивых слов так, чтобы со стороны получившееся казалось глубоким и содержательным. Но сам поэт знал бы, что это ложь. Торчсон всегда запечатлевал только реальные впечатления, образы или мысли. Все стихотворения, которые он когда-либо создавал, были слепками окружающего мира. Пустой формы он не терпел и недолюбливал за неё большинство современных ему популярных сочинителей. Сигилу казалось, что они «выдувают изысканные, холодные, пустые сосуды».

Впечатлений, образов и мыслей остров Спасения подарил бездну. Более того: в одной закусочной парень стал свидетелем того, как группа моряков горланила песенку, стуча подошвами в такт словам. Песенка была примитивной, грубой, безумно похабной, но ритм… Ритм овладел сердцем Сигила без остатка. Никакая другая форма не могла передать саму сущность разбойной жизни лучше, чем эта последовательность четверостиший на четыре слога – строчка, строгой и вместе с тем разнузданной, энергичной, безбашенной. Он загорелся желанием положить на ритм другие, ёмкие слова, создать пиратскую балладу.

И – ничего. Десятки разорванных в клочья тетрадных листов, часы бесцельных скитаний по диким территориям в поисках вдохновения не привели ни к чему. Теперь каждый раз, как его называли «поэтом», был для Сигила упрёком – а называли его так подчинённые Агнии часто.

Сегодня подросток вдобавок решил переключиться и написать любовный стишок к Синимии. Результат получился для автора насмешкой над собственными чувствами. Швырнув в огонь, он немного поудивлялся омерзительности итога, пока не представил, что, возможно, Агния любые его знаки внимания видит такими же омерзительными нелепостями, отчего впал в тоску окончательно.

Трое бойцов Эммануила пришли на помост в отвратительном настроении. Их не взяли на охоту. Вот уже больше недели «Пиявка» отсутствовала в городе, рыскала где-то за горизонтом, искала пузатые пароходы. Места пиратов на крейсере заняли другие люди. И хотя Сермёр, ведавший набором экипажа, заверил их, что увольнение временное, что заменившие их не собираются бросать якоря на Спасе и присоединились к команде лишь разово подзаработать, они опасались. Вдруг Эммануилу успехи новых матросов понравятся больше, и он начнёт заманивать их на постоянную службу? Пришёл на одну охоту, остался насовсем – для пиратов такие петли жизненного пути были в порядке вещей. Им же тогда предстоит расстаться с привычным статусом, искать новый источник заработка на суше. Чинить крыши, чистить столы в трактирах, терпеть снисходительные взгляды бывших сокомандников.

Конфликт был неизбежен. Пираты предложили Сигилу выпить рому вместе с ними. Парнишка отказался заливать в себя больше кружки. Пираты сочли отказ за неуважение и начали насмехаться над слабостью организма, тщедушностью и задумчивостью мальчика. Три обидные насмешки Сигил стерпел, после четвёртой сравнил обидчиков со сброшенными шипами черепахи-дикобраза, что обречены валяться в луже и гнить, никому не нужные до скончания времени. Пиратам потребовалась пауза, переварить услышанное. Но переварив, они стали Торчсона бить.

Когда поэт понял, что его окружают, он даже испытал воодушевление. Сигил усердно упражнялся с момента прибытия, мускулатура его окрепла, и мысли о том, что хорошо бы попробовать её в деле, нет-нет да посещали юношу. Но первые же удары воодушевление развеяли. Слишком велика была разница в весе, да и численное превосходство нападавших не оставляло желтоглазому никаких шансов. Сигила схватили под мышки, лишив возможности шевелиться, и больше минуты лупили, пока на шум не прибежал ещё один разбойник с седой бородой.

– Вы что устроили? Немедленно бросьте! Его нельзя бить!

– А чего? Разве какая важная шишка?

– Это любовник мелкой капитанши, олухи! У неё сорок человек в команде и ещё вдвое больше друзей на земле! Хотите, чтоб она на вас наехала?

– Да разве, – растерянно шевелил языком самый пьяный из «сброшенных игл», – разве они… того? Я слышал, что он из её команды, но…

– А ты сам подумай, дурья башка! Хилый, молодой, смазливый – на каких основаниях он, по-вашему, в экипаже? Очевидно, они спят, а вы ему синяков наставили!

Обидчики тут же бросили жертву и кинулись прочь. Сигил ещё минуту хватал ртом воздух, прежде чем смог выпрямиться. Последний удар в живот получился у негодяев особенно удачно.

Разумеется, жаловаться капитану ради мести он не собирался. И так после драки у поэта осталось отвратительное чувство, будто он спрятался от угрозы за юбку подруги, хоть всё и произошло само собой. К сожалению, на следующее утро некоторые отметины стали болеть, и пришлось пойти на приём к доктору Бураху.

– Кхм, гм. С холма свалился, говоришь?

Доктор отлично устроился в больнице, успел получить кабинет и даже личную палату для осмотра. Связано это было во многом с недостатком квалифицированных врачей на острове. Из тридцати восьми сотрудников лечебницы всего семеро имели хоть какое-то медицинское образование, причём трое из этих восьми ушли вместе с «Пиявкой».

– Да. Такой крутой, обрывистый… Знаете, рядом с северной тропой. Я лазил, вдохновение искал. А там ещё куча мелких камней под холмом – вот получилось множество синяков.

– Похоже, упал лицом. На спине и боках повреждений нет.

– Ага. Плашмя шлёпнулся. Больно было очень, аж встать не сразу смог.

Доктор кивнул собственным мыслям, прощупал несколько отметин, снял медочки и посоветовал:

– Тебе стоило соврать, что ты катился. Катился по склону и каждый раз прикладывался передом. Вышло бы маловероятно, но возможно. Просто некоторые следы явно остались от множественных ударов, нанесённых один за другим.

Сигил вздохнул. Конечно, стоило. Откуда ему было знать, что определить количество ударов можно по одному лишь внешнему виду больного? Доктор открыл шкаф с медикаментами и спросил:

– Что, кто-нибудь оскорбил нашего капитана?

– Да! – схватился за соломинку утопающий. – Не то чтобы у меня получилось отстоять её честь, как видите, но их было трое.

– Я выпишу тебе специальную мазь, наноси на места, где испытываешь боль, в течение двух с половиной недель. – Доктор завернул флакон в упаковку. – И учти, если в ближайшее время ещё раз так «упадёшь со скалы», Агния обо всём узнает. Я понимаю, что тебе хочется защищать её, а не наоборот, но если некоторые из местных затаят на тебя обиду, и ситуация может обернуться риском для жизни.

– Не беспокойтесь, док. Никакой эскалации конфликта. Мы с ними потом даже ром пили, правда, я больше одной кружки не стал.

– В твоём возрасте и столько пить – вредно. Хочешь стать таким, как Грэхем?

– А почему бы и нет? – не сдержался Сигил. – Грэхем вон со всеми пиратами передружился, каждый день в работе. Агния без него ступить не может… Доктор, вам, случайно, не нужен помощник?

– Помощников в больнице достаточно, специалистов не хватает. И нет, – предвосхитил он следующий вопрос мальчика, – я не смогу меньше чем за двадцать лет научить тебя необходимому для врача минимуму. Больше лишних рук может потребоваться только, если начнётся эпидемия, но мне такого поворота событий очень бы не хотелось.

В дверь постучал следующий пациент, и Сигил понял, что пора уходить. Он печально вздохнул.

– Знаю. В Доимперскую Эру Больница вообще была Церковью.

– О да, – мечтательно прикрыл глаза Бурах. – И докторов воспитывали с рождения. Славные старые времена.

Однажды на рынке появились два белых, здоровых жеребца. Денег у Агнии тогда всё ещё было много, хотя миллионы «Лакритании» таяли быстро. В основном благодаря общественным нуждам и вложениям Рэнгтона, на себя морячка много не тратила. Но при виде красавцев коней не смогла удержаться и купила не торгуясь.

Одного из них Агния сделала только своим и полюбила всем сердцем за возможность поваляться в кровати лишний часик перед получением очередной порции инструкций от Эммануила. Дорога до дворца теперь занимала всего тринадцать минут. Другого разрешила брать друзьям, если требовалось быстро куда-нибудь доехать. Но спрос на Белогрива оказался неравномерным, и временами животное тосковало в загоне.

Двенадцатого августа утром Агния попросила Сигила «выгулять» жеребца. Мающийся без дела Торчсон ухватился за просьбу обеими руками.

Пустить коня вскачь на острове можно было лишь по линии берега. Лес, понятное дело, не подходил, тропы почти всегда забирались той или иной своей частью на вулкан, в песке пляжей копыта вязли. Мостовая города подходила идеально, но там существовал риск затоптать прохожего. К счастью, между пляжем и лесом всегда тянулась широкая полоса земли, деревья на которой из-за бедности почвы произрастали редко. Вот где раздолье для всадника!

Езда верхом дарила Сигилу новые ощущения, которые жадная до впечатлений душа поэта хотела впитывать ещё и ещё. Он решил, что не даст коню отдыха, пока тот сам не попросит. Среди его сокомандников как раз ходили споры: сколько Белогрив может проскакать без остановки?

Оказалось: больше девяти миль. Могучий зверь проделал широкую дугу и, лишь оказавшись на Берегу Жирного Краба, замедлился, а на прикосновение шпор расфырчался. Сигил похвалил Белогрива, дал ему любимых яблок, но конь просил воды, а вот захватить питьё мальчик как раз забыл. Пришлось искать тропу, а найдя, углубиться в лес на поиски ручья. Ручей долго не попадался, и Белогрив всё время фыркал, поглядывая на Торчсона таким осуждающим взглядом, что у парня сердце кровью обливалось. «Как же так, хозяин, я для тебя вон как старался, а ты даже жажду мою утолить не хочешь».

Когда за растительностью блеснула вода, Белогрив ломанулся и долго лакал. Сигилу стало скучно, он уже в четвёртый раз пересчитывал вырезанные на дереве иероглифы.

«Стоп! Что ещё за иероглифы?»

Едва они отошли от побережья, им стали попадаться стволы со странными глифами. Чем дальше – тем чаще. Меланхолик, погрузившись в мысли, не обращал на них внимания. А зря. Они были в самой отдалённой части острова. Вокруг – никаких следов цивилизации. До поста на вершине вулкана – миля. Кто мог здесь вырезать пляшущих человечков и зачем?

Большинство иероглифов действительно представляли собой танцующие фигурки с палками вместо частей тела и треугольниками вместо головы. Но встречались и животные, и даже абстрактные символы. Сердце Сигила забилось в предвкушении. Резьба напоминала наскальную живопись первобытных племён.

«В порту Свечной стоят племенные идолы. И Вэпп рассказывал, что когда-то здесь жили туземцы. А что, если какое-то племя до сих пор осталось? Просто оно прячется в лесах, боится белых людей. Ну или это следы их пребывания, сохранившиеся с тех времён… Всё равно тогда интересно бывший лагерь посмотреть».

– Белогрив! – позвал он. – Заканчивай пить! Мы отправляемся на поиски туземцев!

Вскоре они вышли на поляну, посреди которой стоял идол. Точь-в-точь как на причале. Сигил спешился. Белогрив по-своему понял причину остановки и отправился есть траву, пока его наездник побежал к резному уродцу.

Но когда до клыкастой рожи оставалось рукой подать, земля внезапно ушла у Сигила из-под ног.

– А-а-а-а-а!

Он очутился на дне ямы-ловушки. Попытки выбраться ни к чему не привели. Стены были сделаны на совесть: гладкая порода не позволяла зацепиться, а подпрыгнуть и схватиться пальцами за край пленнику не хватало роста.

Сверху показалась длинная морда. Когда провалилась земля, Белогрив перестал есть, подошёл к яме и стал наблюдать, как его маленький всадник мечется и прыгает. Наблюдал без волнения. Хлопал ушами. Умное животное привыкло, что двуногие хозяева постоянно совершают какие-то бессмысленные действия, на которые не стоит обращать внимание.

– Глупый Белогрив! Ты можешь принести мне длинную палку и вытянуть! Ну почему лошади не собаки?

Конь услышал своё имя и похлопал ушами в ответ. Сигил махнул рукой, сел, обхватил колени.

«До чего нелепая смерть. Отбросить прошлую жизнь, шагнуть в новый мир, лишь чтобы через пару месяцев сгинуть от голода в охотничьей дыре пятидесятилетней давности. И зачем я помчался сломя голову в лес? Один! А если бы на дне ямы были копья? Есть ведь и такой вариант ловушки».

Немного успокоившись, он пришёл к выводу, что голодная смерть ему всё же не грозит. Агния знала, куда он отправился. Вечером экипаж «Алёнки» поймёт, что он пропал, будут организованы поиски, его, несомненно, найдут. Остров маленький. Но легче на душе от этого не стало. Опять он приносил одни проблемы. Опять его из беды вытаскивала Агния. Сцена на лайнере, когда он вызвался стать пиратом, чтобы помогать подруге в опасной жизни, всё больше казалась Сигилу Торчсону фарсом.

Вдруг конь наверху навострил уши. Убежал. Сигил замер. Такая реакция Белогрива могла означать лишь одно.

Рядом с поляной появились незнакомцы.

«Да ладно? Затерянное племя туземцев не чушь? Да не может такого быть. Их бы давно обнаружили».

И тем не менее кто-то шёл к ловчей яме. Сигил слышал шаги. Тихие, но отчётливые.

Там, где раньше торчала морда коня, блеснул револьвер.

Поэт онемел.

Вслед за оружием показались три любопытные мордашки.

Дети?

Шайка ребятишек была последним, что он ожидал увидеть в самой дикой части Острова Спасения. От удивления у Сигила раскрылся рот. Выглядел он, должно быть, потешно, поскольку ребята заржали, а старший принялся цыкать на своих.

– Нарушитель! Мы следили за тобой с вершины вулкана. За тем, как ты пересёк наши границы, не прислушавшись к предостережениям стариков. Мы не видели только, есть ли у тебя огнестрельное оружие. Поэтому я предупреждаю! За моей спиной двести пятьдесят тысяч отборных солдат Морского Братства. Вздумаешь стрелять – в твоём теле проделают столько дыр, что его можно будет использовать в качестве сита!

– Ничего себе. А ты не слишком мал для таких угроз?

– Мал, да удал! Я одного возраста с тобой, нарушитель!

– Прости! Отсюда плохо видно, у кого какой возраст!

Сигил встал, отряхнул одёжку. Мальчишки наверху пошушукались, и один из них с изуродованной левой половиной лица свесился вниз, поддерживаемый товарищами.

– Теперь ты наш заложник! Будешь сидеть здесь, пока твоя жена, герцогиня Агния, что правит из замка «Лакритания», не принесёт нам за тебя выкуп. Тридцать тонн горностаевых шкур и дельфиньей кости.

– И мраморную фистраль! – взвизгнул младшенький. – А мы пока поймаем твоего коня.

В порыве радости он чуть не выпустил руку полуликого, заработав от друга порцию отнюдь не детских выраженьиц. Сигил замыслил подобраться, подпрыгнуть и сцапать вымогателя, но маленькие бандиты разгадали его замысел и поскорей втянули своего обратно.

– Герцогиня в высоком замке… Понятно. Это такая игра. Мы тоже, когда маленькие были, в приключения играли, только ловушки на людей не выкапывали, иначе нам бы уши отодрали.

Полуликий с младшеньким побежали ловить Белогрива. Лесная тишина вмиг заполнилась топотом, ржанием и воодушевляющими криками. Старший со своими не пошёл. Он, убедившись, видимо, что огнестрела у Сигила нет, запихал пистолет за пояс, сел, свесив ноги, и принялся разглядывать желтоглазого поэта. Занял место коня.

– Ребят, помогите вылезти. Я не хочу с вами играть… Это же игра?

– Ну… И да, и нет. Конечно, мы веселимся, но и от лишних деньжат не откажемся. Так что надейся, что не пойдёт дождь. Потому что ночевать тебе предстоит. В яме!

– Так нельзя! Пираты не грабят пиратов!

– О, вот тут ты неправ. Знаешь, что такое сверхчеловек? Человек живёт за счёт природы, и оттого он её царь. Значит, чтобы стать сверхчеловеком, тебе нужно относиться к другим людям, как обычные люди относятся к животным и растениям. Так что, самые крутые пираты грабят других пиратов!

От этой внезапной философии Сигил ошалел совершенно.

– Что… Чего… Ты это откуда… Постой, я где-то это слышал. Философ такой с усами, писал про сверхлюдей. Твин… или Твун. Ты… ты читал Твуна?

– Возможно.

Вожак шайки размахивал ножками, и сандалии его лупили по стенке ямы.

– Уф-ф.

Сигил выдохнул, собрался с мыслями.

– Ну хорошо. Допустим, вы хотите подзаработать. С чего ты взял, что у тебя получится нажиться на моём пленении?

– Я же сказал. Сейчас мы отправим гонца к твоему капитану. Он передаст наши требования…

– И ты думаешь, Агния поведётся на такую глупость? Я тебе скажу, что будет. Вы все получите ремня! Сначала гонец, а после – и остальные, когда капитан сюда доберётся.

– А мы в лесу спрячемся! Тут есть укромные места, Агния нас не найдёт!

– Даже если так, меня-то не спрячете. Я ж в яме. Как ни крути, прибыль не светит, не находишь?

Вожак насупился. Сигил не сдержал улыбки. Так надуваются все дети, когда уже понимают, что ошиблись, но ещё не хотят это признавать.

– Но если вы меня отпустите, я потом расскажу про вас капитану и уговорю поделиться звонкой монетой.

– Нам не нужны подачки! – обиделся хулиган.

– Подачки, выкуп… Ты же философ, так не цепляйся за формулировки. Считай, мы просто меняем освобождение и выплату местами.

Сзади к старшему подошли вспотевшие приспешники.

– Прости, чёртова животина не даётся. Мы её как только не старались в другие ямы загнать. Она их за милю чует и обходит. Герберта вообще чуть не лягнула.

– Ай-й, ладно, – махнул рукой предводитель шайки. – Вечно вы, взрослые, всё веселье портите. Планы изменились, ребзя! Мы с пленником договорились. Несите верёвку.

Полчаса спустя Сигил уже сидел с компашкой в просторном домике, сооружённом из досок, брёвен и соломы между ветвей раскидистого платана, и попивал травяной чай.

– Так неужели вы трое живете одни в лесу, без родителей?

– Нас четверо! – хором воскликнули дети.

– Кхм… Я вижу троих.

– Ещё Речжи.

– Ну хорошо, а где Речжи сейчас?

– Временно отсутствует. – Вожак-философ, стоило Торчсону вылезти из западни, моментально позабыл про угрозы и стал само гостеприимство. – Ты пей, не стесняйся, чай свежий, как раз ночью заваривали.

Сигил пил и дивился. Напиток был очень странен: что-то среднее между обычным чаем и лечебными отварами, которыми его в детстве потчевали от больного горла.

– Я так понял, вы его сами делаете?

– Смотри выше, – расправил плечи Калека. – Мы его придумали сами! Не один год ушёл на подбор нужного состава листьев, цветов и семян.

– Хорошо, что годы экспериментов прошли, – шмыгнул младшенький Герберт. – Надоело после каждого глотка с животом больным валяться или по кустам бегать.

Гость только головой покачал. Ещё на подходе он удивлялся при виде многочисленных костровищ, пней, рогатин с просыхающей одеждой, связок водоотталкивающих ящиков, печки-буржуйки. Место выглядело слишком обжитым для игрового домика.

Стоило же Сигилу забраться наверх, мысли об играх улетучились окончательно. Здесь были и спальные мешки, и инструменты, и даже простейшая мебель, достаточно лёгкая и скромная, чтобы её мог выдержать тонкий дощатый пол. На шерстяных ковриках валялись тетради, несколько книг. Одну из них с усатым философом на обложке главарь запихнул ногой под ковёр, заметив, что Сигил смотрит.

– Я не понимаю. Про вас знают в городе?

– Конечно! – Дети засмеялись.

– Это только в романе герой может жить рядом с городом, чтобы его не вычислили.

– Ты ещё спроси, знаем ли мы, что у нас на юге город? Ха-ха-ха!

– Неужели вас выгнали? Или вы сами решили уйти? Как-то это ненормально.

– Ты что, врач умственных недугов? – недобро прищурился Калека. – Такие вопросы задаёшь: нормально, ненормально…

– Нет, я поэт.

– О-о-о!

Лесные дети бросили миски, застучали коленями, на четвереньках обступили Торчсона и сели.

Старший заявил не терпящим возражений тоном:

– Мы устроим поэтическую дуэль! Я тоже сочиняю стихи. Каждый из нас прочтёт своё лучшее произведение, а мои друзья выберут победителя. Но подумай как следует! Я писать научился в четыре года!

– Врёт, – глубокомысленно заявил Калека, а младшенький взвизгнул:

– Философ, я буду голосовать за тебя!

Сигилу пришлось пережить несколько секунд паники. Даже перед Столичным Обществом Поэтов он так не волновался. Выбрать из заученных наизусть произведений лучшее казалось неразрешимой задачей. Пока Калека не начал зевать, и поэта не осенило:

«Это же пиратские дети! Зачем им твоя пляска изысканных образов?»

Слова сами пришли на ум:

Публика так и покатилась со смеху:

– Эт чё такое?

– Какая чепуха!

– Ну, значит, и я поэт. Йих вжих, пипипих, я поэт, и вот мой стих!

– Отличные два кандидата, – выдавил Сигил сквозь слёзы. – Голосуйте, уважаемое жюри.

– Уважаемое жюри, молчать! Йих, вжих, пипипих – не кандидат, я официально сдаюсь. Вообще, мне и не нужна была победа. Конкурс – ловушка! Теперь я запишу твой шедевр и буду всем подряд выдавать за свой. Что, не ожидал такого коварства, нарушитель?

– И йепипихвжих запиши, вот уж шедевр из шедевров, – поддакнул Калека.

Подуспокоившись, вернувшись к чаям, Философ таки утолил любопытство гостя. Оказалось: его отец был грузчиком. Зарабатывал на жизнь, таская тяжести с корабля и на корабль.

– Восемь лет назад папку завалило стальными брусьями. Какой-то криворукий урод груз крепил, я пробовал выяснить, кто, да не вышло. Меня после этого забрал к себе отцовский друг. А он был трактирщик. «Моркотский дракон», знаете?

– Бывал в нём. Трактирщика зовут Смэн.

– Не, то был его старший брат. Дела передал и на покой ушёл. Надо бы навестить старичка, справиться о здоровье.

Философ шмыгнул, прежде чем продолжить.

– Во-о-от. Подвязался я, значит, у трактирщика жить и работать. И так мне паршиво у него стало. Работы много. С утра до вечера. Посуда грязнющая, мусора горы. Это ладно. Это ещё можно было стерпеть. Люди какие угодно заходят – а обслуживать ты должен всех. К некоторым я и на пушечный выстрел не хотел приближаться. А нельзя было!

Месяц проработал, потом трактирщику поставщик цены задрал, и он стал выпивку разбавлять. Пираты это, знамо дело, просекли, осерчали. И половина гнева выливалась на меня! От тех, кто был слишком пьян или слишком туп, чтобы до бармена с трактирщиком добраться.

Я и решил: а на кой мне оно всё? Рыбу ловить, фрукты-ягоды находить я умел. Домик в лесу для игр у меня уже тогда был. Чуток подлатать, дыры заделать, укрепить – и можно жить постоянно.

– И ты сбежал в лес?

– О да! Вылез в окно, а перед этим у опекуна револьвер свистнул!

– Философ крутой. Вот бы он и мне револьвер свистнул, – мечтательно протянул Герберт.

– И не одиноко вам втроём…

– Нас четверо!

– Простите.

– Было поначалу. – Философ вытер соплю пистолетом. – Но потом я придумал сделать домик на дереве убежищем. Для сирот и этих… Как бы сказать… Короче, в Свечной знают, что если плохо обращаться с детьми, они могут уйти жить ко мне.

– Ничего себе. Вы, получается, как эльфы! Из языческого фольклора. Они детей похищают.

– Было бы круто! – У мальчишки засверкали глаза. – Но, по правде, Речжи и Лека сироты. Похитили мы только Герберта за то, что чокнутая мамаша его постоянно розгой лупила.

– Но зато как! – Калека просиял от воспоминания. – При полной луне вскрыли окно, влезли в спаленку. А мамаша ещё проснулась и собак за нами спустила. Лучшая ночка в моей жизни.

– Эй, а почему я не помню, как вы меня похищали? – расстроился Герберт. – И как мамаша меня розгой била?

– Потому что тебе было четыре, дурачок.

– Да и вообще, какое на Спасе одиночество, – продолжил Калека с набитым ртом. Под ковриками, оказывается, хранились не только книги, но и галеты. – До Свечной отсюда – три с половиной мили, если идти через вулкан. Спокойно за день туда-сюда смотаться можно. На вулкане, кстати, постоянно сидят дозорные, они наши хорошие друзья. Мы к ним часто ходим и их иногда к себе в гости зовём.

– О! Кстати! Классная штука! Когда на вулканский пост назначают новичков в ночное дежурство, у нас традиция их пугать. Герберт, покажи маски!

Младший достал – из-под очередного коврика, естественно, – деревянные, ярко размалёванные маски без прорезей для глаз. Рычащие, показывающие языки рожи на них явно были вдохновлены туземными тотемами.

– Это очень круто! Старшие дозорные запугивают новичка страшными историями – а мы тем временем крадёмся сквозь ночной лес. Подбираемся близко-близко, надеваем маски и… Йяа-яа-яа-а-а!

Сигил рассмеялся. Не столько от дрыгающегося мальчугана, сколько представив, как, сидя в яме, он бы увидел вместо детских физиономий эти аборигенские морды. Не догадались, ребятишки, упустили шанс привести его в состояние паники.

Солнце не спешило к закату, и дети леса продолжали делиться с внезапным гостем всякими интересностями своей жизни. Рассказали, как собирали плот, чтоб побывать на Жирном Крабе – голой скале в полумиле от Острова Спасения. Как однажды Спичка провалился в их ловчую яму, и они закидали его орехами с расстояния, чтобы он не мог по ним выстрелить. Герберт с Калекой показывали, как они вдвоём в три руки рубят брёвна на полешки.

Чай в кружке почти закончился. Горки травяного порошка островами выглядывали из остатков напитка на донышке.

– Твоя очередь рассказывать! – потребовал Философ. – Ты же в команде у Агнии! У тебя, должно быть, столько баек есть – ночи не хватит.

Тут лесные дети насели на гостя с удвоенным рвением. Сигилу иногда казалось, что он не то что отвечать – продохнуть не успевает. Вопросы сыпались тропическим ливнем. Правда ли, что Агния теперь богаче Эммануила? А она дралась на клинках с Рыжей Бородой, когда захватывала «Алёнку»? Правда, что на «Лакритании» столовые приборы из чистого нефрита? Правда, что Сигил – родственник Юнку Торчсону? А они с Юнком на клинках дрались? Сколько людей на Континенте? А как люди живут в городах вдали от моря? А почему жители не могут просто уйти из города вместо того, чтобы платить налоги? А правда, что в Нью-Карр-Хагене изобрели паровоз, что ездит по улицам, как по рельсам? Правда, что сухопутные боятся пиратов? И если они окажутся в Содружестве, станут ли взрослые дядьки и тётки от них в панике разбегаться? Было бы здорово.

Сигил и не думал врать детишкам или искажать правду. Хотя, возможно, стоило. Болтливые юнцы могли что-нибудь кому-нибудь разболтать. Но так не хотелось здесь, в царстве детской открытости, задумываться о таких взрослых вещах. Юноша и сам не заметил, как стал делиться личными сомнениями и переживаниями. Пожаловался на неспособность приносить пользу команде. И даже – о, Господь! – признался в своих чувствах к Агнии.

Слушатели не стали над ним смеяться. Философ достал из кармана куртки, висевшей на сучке, папиросы. Дым не задерживался в помещении, уходя через специальные отверстия в крыше.

– Здорово. Я тоже мечтаю однажды встретить ту, кого смогу полюбить всем сердцем. На острове Спасения пока такой не нашёл, к сожалению. Хотя некоторые наши проститутки красивы… Тебе очень повезло. А насчёт бесполезности не волнуйся. Мы с тобой одного возраста, и меня всё ещё не берут в экипаж. Даже формально, как тебя. Перед последней охотой я к Сермёру подходил, спрашивал: может, уже того? Пора мне познать вольный промысел? «Нет», – сказал Сермёр. «И даже не думайте пролезть на борт тайком, паразиты мелкие. Второй раз не выйдет, особенно после того первого раза».

– О чём это он?

– Калека с Речжи уже пролезали однажды. Отправились вместе с «Пиявкой» в рейд зайцами. Результат перед твоим лицом.

Сигил сглотнул слюну. А ведь он как раз за время беседы перестал замечать увечья Леки. Сам инвалид, почувствовав оторопь собеседника, из вредности помахал правой рукой без пальцев, что напоминала скорее щупальце, у Сигила перед носом.

– Я – человек-осьминог! Бе-бе-бе-бе-бе.

– Им в море встретился крейсер флотских. Была большая заварушка, окончившаяся аж абордажем! Наши победили, вот только враг получил слишком много пробоин и затонул. Не удалось крейсер трофеем сделать. Что до Калеки: когда началась перестрелка, один из первых снарядов разорвался у него под боком.

– Под правым боком, как видишь.

– Так что Калека – герой. Уже успел познать пламя битвы. Не то что я, крыса островная.

– Ой, да брось, – сморщился Калека. – Чего я там познал? Что видел? Меня в первые секунды боя в черноту на трое суток отправили. То ли дело Речжи! Он дрался на клинках с офицером. С настоящим офицером! И отразил целых два удара, прежде чем офицер его… кхм… зарезал.

Сигила парализовало.

Младшенький вскочил, сжав кулачки.

– Эх, меня там не было. Я бы спас Речжи! Я бы этого офицера так! Во-от так! Справа, слева! В сердце – и за борт спихнул бы ударом ноги!

Калека взгрустнул, подпёр голову щупальцем. Философ хлопнул его по плечу.

– Не грусти. Хорошо, что ты живой остался. Прикинь, если б на борту судового врача не было? Могли и не откачать.

– Да, – прошептал Сигил, – теперь я вижу, вас действительно четверо.

Той же ночью, находясь под впечатлением встречи, Сигил увидел яркий и странный сон.

Во сне он перенёсся назад во времени. Обратно в детство. Он снова был десятилетним ребёнком, резвящимся на природе вместе с друзьями. Пиратский мир схлынул с лица, словно вода при умывании.

Удивительно. Обычно сны в памяти не остаются. И удержать их невозможно никаким усилием воли. Сигил хорошо знал это, ибо в поисках фантасмагоричных идей для творчества стремился запоминать как можно больше ночных видений. Но всё было без толку: не помогали никакие психические практики. Сохранялись в подробностях лишь некоторые сны, закономерностей в их содержании никаких не было, и воля Сигила здесь ни на что не влияла.

Тот сон – сон о детстве – относился к последней категории. Он не исчез. Более того: подросток запомнил даже начало сна. И то, как растворялись воспоминания о реальном мире.

Процесс не отличался ничем. Сигил Торчсон забывал реальность во сне точно так же, как забывал сон в реальности. Фактически он пробуждался от жизни. Это воспоминание впоследствии стало одним из источников сомнений, постоянно преследующих мнительного юношу и кусающих его за комки нервов.

Итак, когда шумный Остров Спасения оказался сном, он обнаружил себя на самодельном деревянном корыте. Стоял погожий летний денёк. Живность вокруг буйствовала. Казалось, сам воздух гудит от туч мошкары. Сигил поморщился с непривычки, когда очередной комар укусил его в подбородок.

«Хотя почему это с непривычки? Они же мне весь август спуску не дают, гады».

Мимо мальчика носились его друзья. Агния – дочурка капитана Джека с Третьей Огородной, Том – сын мелких лавочников из центра и Флинн – единственный ребёнок смотрителей городской библиотеки. Благодаря ему Сигил всегда первым узнавал обо всех появляющихся в городе новинках. Даже быстрей, чем Агния. Подруга с нетерпением ждала продолжения истории про Капитана Нэмо, и они с Флинном каждый раз, когда новая книга в серии появлялась, сначала прочитывали её сами, а лишь затем говорили Синимии. Было забавно потом изображать удивление, когда девчонка делилась впечатлениями либо засовывала сюжеты книги в свои игры.

Не хватало только Кхатти. Родители опять на неопределённое время запретили ей гулять. Они всегда так делали, когда девочка возвращалась домой с разодранными коленками, ссадинами или ушибами. Поэтому Кхатте единственной из их компании нельзя было прыгать через препятствия или лазать по деревьям. Сигил считал это скучным. То ли дело Агния! Подобраться к черноволосой было непросто, но если удавалось щипнуть её поощутимей – потом приходилось долго носиться по всему городу и хорошо прятаться, потому что, если сбежать от девочки не удавалось, на пощаду рассчитывать не стоило: за один щипок могли поколотить с головы до пяток. Тем интересней было щипать.

Последнее время, кстати, Кхаття стала пропадать часто. Родители отпускали её к друзьям всё реже, и мама Сигила как-то по секрету сказала мальчику, что её вообще скоро от друзей заберут из-за того, что девочка становится взрослой. Связь между взрослением и запретом гулять Сигил не уловил, но новостью с командой поделился. Команда расстроилась, Агния разозлилась.

Впрочем, сейчас, наверное, только он один думал об отсутствии Кхатти. Остальной «экипаж» их самодельной лодки носился туда-сюда, пытаясь шестами сдвинуть «корабль» с мёртвой точки.

Дело в том, что вот уже два месяца, с начала июня, приключения Капитана Нэмо и его великая война с колониальной системой были поставлены на паузу. Ради нового, куда более амбициозного замысла. Постройки корабля! Не просто пары перевязанных брёвен и даже не целого плота, а полноценного судна с корпусом, с парусами и штурвалом, как в старые романтические времена.

Ребята запаслись по горло энциклопедиями и чертежами – кто где сколько надобывал. Одолжили у Грэхема под честное слово Агнии набор инструментов. Грэхем вообще среди взрослых был лучшим, он им, Сигил был уверен, и настоящую винтовку бы дал поиграть, обещай Агния, что они никого не убьют. Но оружия матрос не держал. Строить выбрали на реке – во-первых, потому что рядом с рекой находилось их секретное место, а во-вторых, на море глубина начиналась не сразу – требовался пирс, пирс был только в порту, а в порту работали взрослые.

О, в итоге получилась та ещё эпопея. Вначале они замахнулись делать судно с нуля. Рубить деревья, пилить из стволов доски, придавать им нужную форму и собирать из них корпус. После кучи ошибок к концу июля был готов лишь костяк корабля: киль со шпангоутами. Потом Том на него опёрся, костяк перевернулся набок и развалился.

Тогда Агния решила стащить в Предрассветном грузовую шлюпку – самую крупную – и воткнуть мачты в неё. Больше недели они разрабатывали планы – один хитроумней другого. Всего попыток кражи вышло три, каждый раз их ловили взрослые и пороли розгами.

Агния не сдалась. Она поручила остальным договориться с родителями, отпустить их на пару ночей в лес, в поход. Команда раньше уже такое делала, лесок рядом с Предрассветным был мелким, и ничего опасного для жизни в нём не водилось.

Вот только повела капитан их не в лес, а вдоль береговой линии на север, пока им не попадётся выброшенный морем корпус достаточной крепости. Поход вышел эпохальным. Они ушли от дома на семь с половиной миль, исследовали новый залив и миновали четыре разбитых корыта, пока им не попалась целая шлюпка. Её не швырнуло шальной волной, она лежала на песке, бережно оставленная кем-то кверху килем, чтобы солнышко поскорей высушивало несущие элементы конструкции. Но грязь со следами помёта горланов свидетельствовала, что уже больше года лодочка валяется, никому не нужная. Агния кинулась с находкой обниматься. Они синхронно попрыгали по килю – и когда шлюпка не развалилась, ликованию ребятни не было предела.

Пока не дошло, что теперь им эту штуку обратно тащить.

После доставки готового корпуса у кораблестроителей проснулось второе дыхание. Начали вырезать мачты. Сигил, кстати, на правах младшенького работал меньше всех. Агния просекла и назначила Торчсона ответственным за управление будущими парусами. Теперь ему приходилось читать всевозможные книги и статьи по парусному ходу. Надо отметить, что отец только в этом году начал обучать парнишку математике и правилам правописания. Они уже прошли уравнения, но математика в книгах по такелажу явно была уровнем повыше. Сигил тонул в терминах, ничего не понимал, забывал предыдущую строчку, как только принимался за следующую. Причём, когда Агния его спрашивала, он боялся сознаваться и уверенно кивал головой. «Да, да, всё понимаю, как закончим – с парусами одной левой управлюсь». Что он на самом деле станет делать, когда придёт роковой день, Сигил не представлял.

Вместо рокового дня пришёл Грэхем. Заявился в их «секретное» место проведать ребят, увидел корабль, начал ржать. Просмеявшись, объяснил, что мачты приводят парусник в движение в связке с особым корпусом, а корпус шлюпки изначально собран под весельный ход. Будучи установлен, настоящий парус только помешает нормально перемещаться, при сильном ветре сбивая судно с курса и подвергая конструкцию ненужной нагрузке.

Всеобщее разочарование немного сгладило обещание моряка помочь сделать декоративные паруса. Такие, чтоб не мешали плавать. Пришлось смириться с неудачей. Агния остаток дня ходила хмурее тучи, а Сигил радовался про себя, что неизбежное разоблачение отменяется.

Но вот час спуска на воду пробил. Флинн даже потратил накопленные деньги на бутылку настоящего шампанского, чтобы торжественно разбить её о борт «Калыги Кальмара». Название, естественно, придумала Синимия. Когда Сигил поинтересовался, что значит «Калыга», получил в ответ: «Ничего, но звучит прикольно, смешное слово, мне нравится!» Команда занимает посты по бортам, Том первым отпихивает судно палкой от прибрежного ила. У Сигила шевелится комок под горлом. Сигил волнуется, Сигил не хочет, чтобы «Калыга» развалилась, не хочет промокнуть. Отец недавно купил ему новые штаны и очень разозлится, если мальчик полезет в них в воду. Но мгновения проходят, и дерево не трещит. Флинн снова толкается, его примеру следуют Том с Агнией. Посудина ускоряется. Река под шпангоутами мелодично журчит. Когда они выходят на середину, их подхватывает течение, и Сигилу снова становится страшно от того, как ускоряется движение лодки, как быстро начинают проноситься деревья. Но капитан следит, чтобы «Калыгу» не разворачивало и не разгоняло до опасных скоростей. Когда нужно, она командует сделать толчок. Впереди излучина. Необходимо будет повернуть. Сигил знает, что ему придётся толкать много раз – ведь река заворачивает влево, а он стоит справа. Сердце мальчика колотится, он боится не справиться, подвести экипаж. Но, когда команда разрезает августовскую жару, его шест быстро-быстро наносит удары в донные камни, и лодка входит в поворот.

Излучины не стали проблемой для «Калыги». Проблема поджидала их дальше. На первых порогах лодка застряла в булыжниках кормой.

– Зараза!

И вот теперь команда не знала, в какую сторону выпихивать судно, а он сидел на перекладине, предаваясь отвлечённым размышлениям.

– Агния! У меня шест сломался!

Флинн плаксиво вытянул из воды огрызок палки. Агния посмотрела на свою, тоже уже на ладан дышащую, и в сердцах вышвырнула за борт.

– Мы всё делаем неправильно! Том! У тебя самый прочный шест. Нам надо взяться за него и толкать всем вместе. Разом. Давайте, давайте!

Торчсон отстранённо наблюдал, как его друзья группируются вокруг шеста. Он словно и не сидел с ними в одной лодке. Иногда ему чудилось, будто он смотрит на происходящее вокруг из зрительного зала театра или читает книгу. Интерес в такие моменты парадоксально сосуществовал с равнодушием.

– И – р-раз!

Лица детей побагровели от напряжения, щеки Флинна надулись. Шест заскрипел, заскрипели борта, но «Калыга» не сдвинулась.

– Сигил! Чего расселся? Бегом помогать!

– Бегу!

– И – р-р-раз!

На сей раз скрип был громче. Лодка проехала несколько дюймов. Агния восторжествовала:

– Отлично! Сейчас выйдем на глубокую воду! Главное – не сдаваться! Ещё! И – р-р-раз! Ии – р-р-ра-аз!

Шест выгибался в разные стороны, руки у Сигила ныли. Но «Калыга» продвигалась вперёд. Пусть медленно, недовольно. Волосы Агнии блестели от пота, она смахнула капли с глаз.

– И – р-р-раз!

– КРАК-К-К!

– Стоп! Стоп! Отставить! Назад, все назад!

Кричать было излишне, команда и так, стоило треску прогреметь, бросила толкать и похваталась за бортики. Сама капитан опустилась на четвереньки в поисках источника шума.

– Трещина. Дно треснуло… Но вода вроде не просачивается. Течи нет.

– И что теперь? – хмуро вопросил Флинн.

– А ничего. Толкать дальше нельзя – развалимся. Само нас течение с банки не снимет. Доплавались.

Девочка в сердцах пнула основание мачты ногой. Ещё и мизинцем ударилась.

– Столько трудов впустую!

Сигилу стало жалко подругу. Он подёргал её за ладонь.

– Зато мы теперь как Робинзон Крузо. Только он был на необитаемом острове, а мы – на необитаемой лодке. Будем выживать!

Агния фыркнула, но брови её слегка разгладились.

– Во всём есть щепотка хорошего. Например, мы хоть и застряли, зато теперь эта лодка тут навсегда. Когда выберемся, можно будет собрать ещё лодчонку поменьше или целую паромную переправу и возить народ на экскурсии. Будет местная достопримечательность: Лодка, Которая Остров! Станем богатыми!

Том с Флинном уже хихикали носами, но Агния ещё крепилась.

– А ещё можно вокруг лодки насыпать землю. Раз здесь настолько мелко. Получится обычный остров с лодкой в центре. И люди будут не понимать: а почему посередине острова лодка? И мы тогда будем смотреть на них так мрачно, глубокомысленно и говорить друг другу тихо, но так, чтобы они слышали: «О, наивные! Они не знают…»

– Господи, Сигил, какая чушь! – Капитан наконец не выдержала. И смех её был подобен перезвону струнного ксилофона.

Сигил даже порозовел, сам не понял отчего.

– А что, почему нет? Мы – великий экипаж «Наутилуса»! Про нас слагают легенды от полярного круга до Моркотской Пустыни. Бред? Пускай! Нам и его воплотить под силу, если по-настоящему захотим.

– Вот она, наш капитан! – радостно хлопнул в ладоши Том, а Флинн скептически шмыгнул.

– Всё это замечательно, но сначала нужно выбраться из ловушки. Есть у кого идеи?

– Чего гадать? Разденемся, доплывём – тут реки до берега кот наплакал. Одежду будем держать над головой, Сигил, не беспокойся, я помню про твои штаны за сорок центов.

– А течение?

Сын лавочников выкинул шест, и тот, подхваченный потоком, быстро скрылся с глаз. Агния нахмурилась, опустила в воду ладонь.

– Мнэ-э. Про течение-то я и забыла. Плохо, парни.

– Да, подумаешь, снесёт на пару кабельтовых.

– Нет, Том, тут пороги. Сам посмотри, как река повсюду бугрится. Нам руки-ноги переломать может или вообще утопить, если головой стукнет. Нельзя вплавь.

Сигил зажмурился. Пороги действительно создавали много шума. Можно было вообразить себя в парке, среди фонтанов. Или в джунглях, у подножия высокого водопада. Так даже интересней. Эх, а ведь Агния видела настоящие джунгли, её отец берёт с собой в Тангарию. Везучая…

– А я предупреждал. Нужно было дождаться осени, а не соваться в воду в конце лета. Август на то и август, что водоёмы сейчас сильней всего обмелели.

Флинн волновался больше других. Сигил видел это по тому, как он вертит головой, стараясь не смотреть на самые крупные взбугрения реки, но всё равно косится на них, по тому, как переменился голос пухлощёкого. Агния, как и всегда, восприняла упрёк за вызов, уткнула в бёдра кулаки, приготовилась драться.

– О, значит, это я виновата?

– Конечно, кто же ещё! Я предупреждал, а ты назвала меня трусом, и кто оказался прав?

– Да, и назову ещё раз. Тут никто истерику не закатывает, один ты хнычешь. Соберись! Возьми пример с Сигила! У него, вон, зубы от страха стучат, но он всё равно не плачет, держится.

Что? Сигил скосил глаза на свою челюсть. И правда. Его же мелкочастотный озноб бьёт. И давно? Как странно: бояться и самому не замечать, что боишься. Наверно, то его тело боялось, не разум…

– Я хнычу? Пускай! А ты заставила нас сунуться в реку, не подумав, и теперь мы все можем утонуть. Из-за тебя! Капитан отвечает за свою команду!

– Что за ерунда! Капитан возглавляет команду! Это вы передо мной отвечаете, если ко мне в команду хотите! А не хотите – ну и пожалуйста! Ну и не нужно! Не желаю быть капитаном у плакс.

– То есть теперь ты ещё и бросаешь нас? Нет… нет, это мы тебя бросаем!

– Как же вы меня бросите, если я уже вас бросила первой? Ха!

Торжествуя, девочка щёлкнула Флинна по носу, отчего тот налился краской и сжал кулаки. Страх внутри Сигила сгустился. Из-за драки его друзья могли упасть за борт. Драться было нельзя. Но, прежде чем ситуация шагнула ещё дальше, до «Калыги Кальмара» донёсся слабый голос с опушки:

– Дети? Дети, что с вами! Почему вы в реке!

Крестьянка в платке с лукошком для сбора ягод вышла на пригорок из леса. Прищурившись, Сигил мог рассмотреть её лицо – белое пятнышко, чуть вытянувшееся от тревоги.

Вмиг была позабыта ссора. От топота устремившихся к левому борту ножек «Калыга» захрустела.

– Тётенька, тётенька! Мы застряли!

– Помогите, помогите нам!

– Ох, бедные. Да как же я вам помогу-то, бедняжки!

– Позовите!

– Позовите кого-нибудь!

– Ох, а кого позвать? Кого звать-то в такой ситуации? Ой, ой, ой… – Крестьянка схватилась за голову.

Агния отпихнула друзей и набрала в лёгкие столько воздуха, что грудь её выгнулась колесом.

– Грэхема! Грэхема позовите! Вы знаете, кто это?

– Не знаю.

– А папу моего? Джека, капитана Джека знаете?

– Его знаю. Сейчас, детки, вы только держитесь, я мигом, мигом!

Крестьянка развернулась, побежала обратно в лес. Агния села спиной к фальшборту, зачерпнула ладонью речной влаги, прополоскать горло после воплей.

– Ну всё. Можете расслабиться: мы спасены. Папа обязательно придумает, как нас вызволить.

– Джек – капитан небось и не из таких передряг людей вызволял, – поддакнул Сигил.

Он пристроился рядышком, пока подруга зачерпывала ещё воды, смыть пот со лба. Флинну стало ощутимо легче: он схватился за мачту, промычал что-то нечленораздельное, а Том, желая перевести прозвучавшее между ними минуту назад в шутку, хлопнул товарища по плечу.

– Ну вот, видишь? Всё само разрешилось. А ты паниковал.

– Жаль только, они теперь надо мной всей «Косаткой» смеяться станут. Два месяца строила парусник, проплыла пять кабельтовых и застряла! – Агния хотела надуться, но не выдержала, засмеялась сама. Опять забренчали в воздухе струны, на сей раз как-то проще, по-деревенски. – И правильно! И пущай! Окажусь на пароходе – сама вместе с ними над собой посмеюсь. – Встретившись глазами с Флинном, девочка просто, без обиняков протянула ему руку через товарищей. Ушибив при этом Сигила локтем. – Знаешь, я тоже перепугалась, просто виду не показывала. Прямо как и ты. Забудь, что я наговорила. Это страх вместо меня говорил, это неправда. Мир?

– Мир, капитан.

От рукопожатия – а может, от удара локтем по носу – у Сигила чуть слёзы не выступили. Конечно, он их сдержал. Ещё чего не хватало – показывать слёзы друзьям. Но внутри у мальчика проснулся огненный смерч – не разрушительный и страшный, как на картинках в энциклопедии, а тёплый, родной.

Им нельзя ссориться. И так Кхаттю, похоже, собираются у них отобрать. Нужно держаться вместе.

Со временем уши Торчсона привыкли к ворчанию порогов. Минуты проползали через лодку неспешно. Флинн, несмотря на примирение, робевший пока напоминать Синимии о своём присутствии, особенно учитывая взрывной характер девочки, отсел к Тому. На поясе у пухляша висела сумка, из которой он достал задачу по математике. Домашняя работа, которую нужно было приготовить ко вторнику. Идей, как вычислить «искомое», у Флинна не было, поэтому он обратился за помощью к Тому, и двое мальчишек, насупившись, ушли с головой в текст условия. Агния сунулась было к ним, но искать решение старшей быстро наскучило, и она переключилась на Сигила.

– Профессор. О чём вы постоянно думаете? Я всё чаще замечаю, что вас оставь в покое – вы хоть весь день просидите, из собственной головы не вылезая. И что вокруг делается не замечая.

– А вы нет? Капитан Нэмо!

– Нет, разумеется! – Агния расфырчалась от нелепости встречного вопроса. – Я вообще не пойму, о чём в принципе можно так долго думать. Ладно б ты проблему какую решал. Ограбление планировал – например. Банка, в котором злые богачи хранят золото, украденное у бедных народов! Вот тут да, тут надо остановиться и поразмыслить как следует, прежде чем в здание врываться. А сколько у них там внутри денег? Как часто охрана меняется? Слушай, – она осеклась и втянула голову в плечи, чтобы взглянуть на желтоглазого снизу вверх, с прищуром, – ты же ничего подобного не планируешь?

– Что ты? Куда мне такое всерьёз планировать? Это и для тебя великовато.

– Пожалуй, – задумалась Агния, затем пихнула друга кулаком: – Даже не думай грабить банк без меня. Слышишь? Иначе я тебя первей полиции схвачу. Я знаю, где тебя искать!

– Конечно знаешь, я всегда или с тобой гуляю, или дома сижу, книги читаю, – засмеялся Сигил.

– Эй! Мы, между прочим, важным делом заняты, а вы нас сбиваете криками, – возмутился Флинн и тотчас спрятался за Томом, когда Агния повернула голову.

Девчонка картинно прикрыла рот ладонью, приблизила лицо к Сигилу и снизила тон до заговорщического шёпота.

– Слышал? Важным делом. Вот объясните, Профессор, зачем взрослые заставляют нас решать эти глупые задачки?

– Математика важна. Отец постоянно что-нибудь высчитывает по работе. Да и в навигации, уверен, без неё никуда.

– Нет, это-то понятно. Я не про математику спрашиваю, мне интересно, для чего нужна вон та конкретная задача? Он же просто вычисляет цифру.

– Ну да…

– И такие там все примеры! Во всех учебниках! Я проверяла. Ты просто считаешь цифры – а для чего, почему? Там в конце ещё есть примеры, где в условиях прописано, что нужно не просто искать ответ, а находить его особым способом. Что за ерунда? Эти цифры никому не нужны, никто этими ответами не пользуется. Только пустая трата времени. Тебя дядя Хунд тоже заставляет ерундой страдать?

– Ну… мы по другому учебнику занимаемся.

– Лучше бы он тебя торговать учил.

Сигил растерялся. Он вспомнил много примеров полезности математики и готовился наконец-то переспорить старшую. Но Синимия развернула спор другим боком, да ещё и подкинула желтоглазому таких мыслишек, что тот и сам усомнился в собственной правоте. Увидев, что сыну Хунда больше нечего сказать, Агния нахмурилась. Победа далась ей слишком легко, так неинтересно. Она повернулась к остальным.

– Том! Может, хоть ты мне объяснишь, в чём конкретный смысл задачки?

– Чего?

– Той, что вы делаете? Для чего её решать вообще?

– Зачем решать? – Том не понял вопроса. – Затем, капитан, чтобы Флинну не дали ремня.

– Да я не об этом, – отмахнулась девчонка. – Хотя справедливо, хех.

Сигил тем временем переключился на более интересный замысел. Щипнуть черноволосую. Она как раз отвлеклась на поиски смысла учебников по математике. Локоть девчонки заманчиво покачивался в нескольких футах от его руки. Требовалось лишь бесшумно сократить эти футы. Правда, на «Калыге» некуда было сбегать… Тем интересней.

Торчсон не смог сдержать дрожи. «Калыга» под ним скрипнула.

– Даже не думай, Сигил!

Затея не выгорела. Теперь, если попытаться, старшая перехватит руку и щипнёт уже его. Своими же пальцами за щеку! Она так уже делала. Признавая поражение, Сигил опустился ещё ниже, фактически лёг, оставив на фальшборте одну голову.

Со стороны моря на Предрассветный надвигалось странное облако, неотличимое от гребня волны. Длинная тонкая белая линия высоко в небе. Мальчик представил, что это действительно волна, и поразился её размаху – в такой волне должно было поместиться выше двадцати многоэтажек Судового Треста – и всё равно не достать до гребня.

Но скучающая девчонка опять пристала.

– Так о чём ты думаешь-то? И не сказал ведь. Вернёмся к началу разговора.

– О волне. Посмотри во-он туда. Видишь облако? Вообрази, будто это гребень волны.

– Ого! – Агния присвистнула. Ей пришлось прижаться виском к плечу мальчика, чтобы увидеть, куда тот указывает, и сердце Сигила радостно заколотилось. Отчасти – от прикосновения, отчасти – потому, что девочка увидела то, что видел он. – И как ты только находишь такие… э-э-э… образы? Вот небось над чем голову часами ломаешь. Всё равно, по мне, пустая трата времени. Но облако нашёл классное. Будто наш городок вот-вот волна-убийца накроет.

– Цунами, ты хотела сказать, – донёсся с кормы голос Тома.

Кудрявый мальчишка поправил машинально, даже голову не подняв. Впрочем, капитану хватило и того, что её исправили почём зря.

– Да будет тебе известно, Томас, что цунами и волна-убийца – разные вещи. Первое вызывается землетрясением в море и приносит огромные разрушения, но, к счастью, происходит раз в тысячу лет, как и сами землетрясения. А вот волна-убийца порождается непогодой, и ты легко можешь с ней столкнуться, если рискнёшь выйти из порта в сильный шторм.

Сигила вдруг коснулось зловещее ощущение нереальности всего вокруг. Он даже оторопел. Никогда ничего подобного ему ещё испытывать не приходилось, а ведь он всегда был внимателен к своим чувствам.

– А вот я читал, что волны-убийцы не существует, это всё выдумки суеверных моряков.

– Флинн. Ты хочешь, чтобы мы снова поссорились?

Краски мира потускнели. Голоса друзей испортились – как портится звук, если поставить пластинку в сломанный граммофон. Ужас сковал Сигилу запястья. Прежний страх перед порогами теперь можно было сравнить разве что с лёгким волнением. Повинуясь незримой силе, он поднял голову к облачному гребню.

– Мне Грэхем рассказывал.

– Да твоего Грэхема пивом не пои, дай навыдумывать. А ты и веришь всему, что он говорит.

Сквозь шум порогов теперь явственно просачивалось низкое рычание. Белая линия исказилась, поросла брызгами. Да и небо под ней потемнело, теперь оно отличалось цветом от небосвода над головой.

– Ребята… Ребята, ребята, ребята!

Друзья продолжали препираться. Они не замечали, что надвигалось на них. Сигил махнул рукой – схватить Агнию за ладонь, дёрнуть. Рука прошла сквозь воздух. Агнии не было. Друзья исчезли, их голоса растворялись в воздухе, превращаясь в совсем неразборчивое кваканье. Он один – приколоченный к лодке страхом, лежит и смотрит, как волна-убийца проглатывает Предрассветный.

Проглатывает. Именно проглатывает! Она – как язык с гребнем, выше многих облаков. И гребень за секунды преодолевает полнебосвода, отрезает Сигила от неба сизой массой. Теперь волна под углом. Каким-то чудом ему удаётся распрямить ноги, шагнуть назад, преодолеть фальшборт, вывалиться.

И воды реки взметаются ему навстречу. Не он в них падает – они хватают его, Сигил видит это затылком одновременно с волной-убийцей. Потоки опутывают, заливают глаза, разжимают зубы и заполняют лёгкие – до края, до последнего дыхательного мешочка. На языке – соль. Вода солёная! Это не река, это море, море его убивает! Он уже не может дышать – а сверху ещё и волна в десять городов против него одного, такого маленького, отрезает от света, падает, ощерив брызги, словно клыки. Он меньше таракана, меньше мошки под молотом стихии. И так невыносимо тяжко быть мошкой в сердце стихии, что когда потоки искривляются и выбрасывают его из постели, он не сразу понимает, почему стихия вдруг отступила, почему он на досках, хватает воздух.

Он может дышать. Не тонет. Его зовут Сигил Торчсон, ему шестнадцать лет. Он уже не ребёнок. Он на чердаке, который снимает у группы инвалидов, проживающих в хорошем доме на пособие от капитанов. Агния хотела купить ему жилище подороже, но он отказался. Справа от тарелки кадит газовая лампа. За круглым окном пиратский город. Дремлет или живёт ночной жизнью – там, вдалеке, ближе к центру.

Реальность. Не сон.

«Боже… Боже мой».

Под языком остался солёный привкус. Поэт встал, выкрутил газовую горелку на максимум, открыл алкогольный шкафчик. Прошептал в темноту:

– Эту дрянь нужно запить ромом. Простите, доктор Бурах.

Кружки хватило, чтоб впечатления растворились. Но воспоминания остались.

В старинных мифах всегда присутствовал смертный сон. Обязательный, канонический троп. Мифическому герою в конце любой легенды Судьба открывала во сне, как он умрёт, и избегнуть увиденного герой не мог никак. И хоть Сигилу даже в пьяном состоянии не могло прийти в голову сравнивать себя с героями мифов, повергавшими чудищ и разрывавшими горы, но он всё равно открыл окно и шепнул уже не мраку чердачного угла, а черноте ночного неба:

– Господь, что это? Ты… показал мне, как я умру?

Королём питейных заведений на острове Спасения единогласно считался Дожерр Онн. Ещё в двадцатых этот пройдоха возвысился над прочими трактирщиками благодаря изобретательности. Пока конкуренты просто спаивали клиентов ромом, изредка дополняя традиционную пиратскую баланду более экзотическими настойками, Дожерр Онн нанимал выступать музыкантов, рассказчиков и юмористов, устраивал конкурсы, розыгрыши. Делец сотрудничал с проститутками Йуб, имел контакты за пределами береговой линии, и поговаривали, что его сеть знакомств почти не уступает Эммануиловой. Возможно, то была даже правда. Варлорд мог и стерпеть влиятельного поданного, чьё влияние не пересекалось с варлордским, распространяясь только в сфере досуга. А бары Дожерра предоставляли именно досуг, причём разнообразный и зачастую непредсказуемый.

Всё вышеуказанное позволило трактирщику поднимать цены и приобретать на полученную сверхприбыль другие, разорившиеся кабаки.

Но и владеть торговой сетью, видимо, показалось изобретательной натуре Онна слишком скучным. Потому что в определённый момент он распродал алкогольную империю и на выручку скупил площадь. Просто сделался владельцем всех выходящих на неё зданий.

Так появился «Водоворот». Бар под открытым небом шириной в двести восемьдесят футов, с кострами, площадками для драк и даже прудиками, в которых плавала декоративная рыба. Получилось место, где могли встретиться целые судовые команды или несколько улиц сразу и спокойно провести время вместе, тогда как в обычном трактире от таких толп затрещали бы стены. Часть населения возмутилась, что перекрытие площади испортило логистику, но большинство решило: гигантский бар круче, чем городская логистика. А довольный Дожерр Онн задрал цены ещё выше.

У ромового короля было две дочери, близняшки, родившиеся двадцать третьего августа. В этот день до десяти утра следующего числа «Водоворот» подавал любые заказы с пятидесятипроцентной скидкой.

– Да вы посмотрите вокруг! Это же настоящий национальный праздник, у нас в Содружестве так Ночь Революции отмечали. И ведь что празднуют? Не день рожденья Короля Пиратов, даже не дату основания Морского Братства. Какой-то торгаш сделал скидку – а добрый народ ликует больше, чем когда я, бравый морской капитан, привезла им семьдесят восемь миллионов в городскую казну!

Командир «Алёнки» с друзьями шла через толпу ночных гуляк. Кривой проспект шумел и шевелился вокруг них. И так любящие разукрасить тьму фосфорными порошками сегодня корсары развешали вдвойне цветных фонариков, из-за чего Пристань пестрела, словно бока дальневосточных птиц. Несмотря на ворчание, одноглазая была в приподнятом настроении: отвечала узнающим её прохожим, охотно вступала в беседы. Сопровождавшие девушку уступали ей в энтузиазме. Сигил зевал, а Грэхем грустил, что не сможет выпить как следует из-за возвратившихся болей в печени.

– Вижу, ты устала сидеть взаперти. По морю скучаешь, Аг? Я тоже.

– Ничего, Эммануил обещал, что следующая охота будет масштабной. Подводные лодки пойдут в сопровождении крейсера – значит, им от меня не отделаться.

– А если Его Светлость прикажет…

– Тогда я в их отсутствие захвачу остров, поставлю пушки на вулкан и не пущу Его Светлость домой в тёплое гнёздышко… Что, Пит? Нет. Нет, это сейчас не был план на сентябрь. Просто жалуюсь, меня на поводке держат. Чего? Хотел бы помочь с переворотом? Хорошо, Пит, я запомню, иди гуляй.

– Напомни, – нижняя челюсть поэта так и норовила отъехать в широком зевке, – почему мы не посетили «Водоворот» днём? Нормальные люди после захода солнца спят.

– Нормальные люди. На пиратских островах! – Агния рассмеялась. – Не хочу увязнуть в буйной толпе и слушать матросские домогательства. Мысли тактически, поэт. Чем ближе солнце к закату, тем больше выдержки нужно пирату. Главные выпивохи-бузотёры ринулись внутрь, как только двери открылись, и в полдень уже валялись в беспамятстве и были вывезены на телегах. Вторая волна отсеялась к вечеру. Но самые хитрые, ловкие и умные – те, в чьём обществе я и хочу провести время, – пойдут последними.

– «Хорошо смеётся тот, кто смеётся последним», – процитировал Сигил, сам уже не помня откуда. – Впечатляет. Неужели ты вот так просчитала поведение целых сотен…

– Шандзи подсказал. Он тоже там будет. До чего замечательный человек, хоть замуж выходи. Шутка, Сигил, не таращься.

– Если чем хитрее, тем позже приходишь, то милорд Эммануил должен забежать на последних секундах перед десятью часами. И ничего не успеть в итоге, – заметил Грэхем.

– Его Светлость не придут, они не в настроении.

– О, так ты с ним виделась сегодня?

– Пробегала мимо дворца, решила постучать по воротам. Из окна спальни крикнули: «Сермёр, пошёл вон! Мне плевать, что там стряслось у этих оболтусов, до завтрашнего полудня дворец закрыт для посещений!» Мне стало интересно, что будет, если постучать ещё? Эммануил выглянул, увидел меня, сказал: «А, это не Сермёр, это хуже», – и захлопнул ставни на все засовы.

Она поморгала, сомневаясь, стоит ли добавлять, но добавила:

– Он спит в розовой пижамке со звёздочками. И при включённом свете. Прикиньте! Лорд-пират, который вчера приговорил троих гостей к казни за попытку устроить диверсию на складе боеприпасов.

– Эммануил снаружи колючка, внутри лапушка.

Друзья чуть не подпрыгнули от трубного голоса Шандзи, раздавшегося в нескольких футах за спинами. Здоровяк подкрался незаметно и с агрессивным добродушием стиснул ладонь каждого. Не любитель представительной одежды, он по случаю праздника всё же принарядился в зелёный сюртук с высоким воротником. Возможно, капитану хотелось прикрыть «жабры» на скулах, хотя тонкие полоски шрамов всё равно выглядывали из-под отворот.

Через ограду «Водоворота» просачивался джаз и шум вечеринки. Пьяного хорового ора и тел дерущихся, перекидываемых через ограду, действительно не наблюдалось. Перед входом Агния остановилась, покосилась на Шандзи. Тот отвесил полупоклон.

– Дамы вперёд.

Тогда одноглазая всем весом навалилась на створки, заставив их пафосно разъехаться в стороны, и шагнула в салун…

Одновременно с Сермёром, проделавшим то же самое с другой улицы, неподалёку от неё.

– О-о-о-о-о-о.

Лучше подготовить внезапное развлечение для постояльцев не смог бы и Дожерр Онн со всей своей изобретательностью. Заинтригованные посетители отвлеклись от пересудов, изготовились любоваться очередным столкновением закадычных врагов. «Повезло», «повезло» – доносилось отовсюду до Агнии, пока та расплывалась в улыбке при виде того, как кривится физиономия Эммануилова старпома.

– Дружище, вы специально подгадали время, чтобы со мной повидаться? Какая любезность, я тронута до глубины души. Ах! – Она женственно схватилась за сердце и наклонилась к Сигилу: – Мой тайный повелитель, я же совсем забыла получить у вас инструкции перед визитом! Мне сегодня смеяться над ним, как обычно, или придумаете своей марионетке другую линию поведения?

– Вот вы ржёте, – прорычал Сермёр, грозно обкатывая взглядом публику, – а она, может, и не шутит! У них же плавучий цирк на подлодке, там всё что угодно делаться может! Они капитаном бабу признали, почему бы им не пойти дальше? Почему бы не отдать власть над экипажем юнге, а капитан пусть гальюны чистит? Почему бы не плавать задом наперёд, не пускать торпеды с закрытыми колпаками.

– Я их уже так пускала, однажды.

– Ага, и пост капитана «Алёнки» через постель получила. Знаем мы эту историю.

Про постель пиратам понравилось. Приспешники Сермёра, толпящиеся позади вожака, зашумели, и весь «Водоворот» охотно шум подхватил. Меднокожий, довольный маленькой победой, растолкал выпивох, прошёл в центр за один из крупнейших столов на двадцать мест. Но тут Синимии помогла судьба. Плетёное кресло, не выдержав мускулатуры пирата, развалилось, отправив могучего воина на пол. Публика пришла в восторг от столь резкого «падения» того, кто ещё мгновения назад доминировал в споре. Пока Сермёр матерился и грозился снять с Дожерра скальп, команда Агнии не стала терять время и заняла столик неподалёку, достаточно близко, чтобы можно было переговариваться с сермёровцами, не переходя на крик.

– Ладно, ладно, – прохрипел старпом с «Пиявки», наградив устрашающим взглядом группу работников Онна, уже выкатывавших крепкий бочонок для почтенного клиента. – Коль уж заявилась в кабак без разрешения, будь хорошей женщиной и притащи мне с кухни свиную грудинку с яичницей.

– Осторожнее, Сермёр, – погрозила Агния пальцем. – Знаете ведь, как мы, слабые женщины, коварно избавляемся от врагов вместо того, чтобы по-мужски биться с ними лицом к лицу.

– Ты про отраву, что ли? Да тебе небось и яд ни к чему, твоя стряпня, предположу, одним запахом убить может. Простую бабью работу исполнить не умеет, зато субмариной командовать лезет…

Пиратам очень нравились прямые, грубые насмешки-оскорбления Сермёра. На Агнию отовсюду свистели, кричали: «Сдавайся!», «Босс сегодня в ударе!», «Сермёр по тебе кинжальным огнём работает, потонешь!». Шандзи, наклонившись, шепнул на ухо:

– Похоже, в этой схватке женоненавистничество побеждает.

Агния дважды подняла ладонь, для капитана и для толпы, мол, «подождите». А когда смешки стихли, дружелюбно и даже сочувствующе поинтересовалась:

– Сермёр, почему вы всегда такой обозлённый? Как не встретимся – всё обидеть меня норовите. Может, сердитесь, что девушки из борделя с вами только за двойную плату сеансы проводят? Так мы с ними друзья, я могу за вас словечко замолвить, хотите?

Вот тут гроза всеобщего веселья разразилась над грозным старпомом. «Чего, так слухи не врут? Сермёра реально у Бабули не жалуют?» «А мне можете замолвить? Чтобы мне скидочку сделали, Агния!» Старпом обиделся, опустил голову и пророкотал: «Что ни женщина – змея подколодная», Агния же подарила оппоненту учтивый поклон, как после дуэли, и возвратилась к своим.

– Я заказал пельмени с креветками для Сигила, двойную порцию – для себя и фруктовый шашлык – Грэхему. Не бойся, мелкая, про твои любимые обжаренные ломтики мяса тоже вспомнил.

Ответить Агния не успела – гитаристы на сцене заиграли одну из самых популярных песенок на Спасе, и Морское Братство дружно подхватило знакомый мотив. Хор поднялся такой, что возможности общаться не осталось. Только подпевать – либо сидеть, терпеть и надеяться, что корсаров не потянет на бис.

Агния уже знала песенку наизусть и охотно вторила корсарам, даром что её высокий голос в мужицком хоре был практически неслышен. Шандзи же не пел, а внимательно, вкрадчиво наблюдал за мелкой. У Сигила мурашки бежали от вкрадчивого взгляда. Но он прекрасно представлял, что ответит ему Агния, вздумай он поделиться с подругой своими опасениями.

«У опасных людей на тебя планы? Это хорошо. Плохо, если их нет: тогда ты никому не нужен, и тебя выкидывают из родного дома на растерзание падальщикам».

– Признайся, среди пиратов веселей, чем у тебя на родине.

– Я вам больше скажу, коллега. Я будто проснулась, когда шагнула на Свечную Пристань. Здесь всё такое яркое. И цветные фонари, и угрозы, и люди. На родине мы таких ярких людей разве что в детстве выдумывали, когда играли. Оттого что в жизни окружающие были серыми, и вообще всё вокруг. Все континенты – серые! Мне иногда кажется, капитан Шандзи, что я восемнадцать лет спала. А потом Небеса кинули молнию и разбудили меня. Даже не знаю, смеяться или плакать такому долгому сну.

– Как странно. Мои впечатления совершенно… противоположны.

Вилка Сигила Торчсона совершала бессмысленные, вращательные движения над тарелкой пельменей. Предметы в руках поэта часто начинали жить своей жизнью, когда мальчик отдавался во власть потока мысли.

– Я чувствую, будто мы попали в Царство Снов. И с каждым днём погрязаем в нём всё глубже и глубже. Как ты сказала? Яркие люди, опасности, фонари всех мыслимых цветов. Это ведь сон, глубокий, неотличимый от реальности. Разве такие места бывают на самом деле? Как Остров Спасения.

Он вдруг вздрогнул, поднял голову и как будто удивился, что все кругом его слушают.

– Не хочу просыпаться. Я очень боюсь однажды открыть глаза и обнаружить вверху резной потолок моих покоев в Торч-холле.

– Ну и страхи у вас, молодой человек, – сардонически усмехнулся капитан пиратов. – Я в вашем возрасте боялся вещей ощутимее. Например, не угодить в шахты за перепродажу краденого.

Но Агния, знавшая желтоглазого парня лучше прочих, взяла его за руку под столом.

– Ты чего, Сиг? Конечно же мы не во сне. Разве можно перепутать явь со сновидением?

– Поверь, можно. У меня недавно был сон, в котором я перепутал.

– Видишь? Тебе просто приснилась ерунда, вот ты и накрутил сам себя. Мне позавчера тоже снилось, будто из моря вылезла гигантская жужелица, сжевала «Алёнку», а затем принялась в меня обломками плеваться, а я от неё туда-сюда по берегу бегала.

– А уж какая мне хрень привиделась на последней пьянке! – вмешался Грэхем. – Слушайте и ешьте быстрее, пока аппетит не пропал, хе-хе-хе.

Фонтан беседы забил с новой силой. Сигил ковырял пельмени вилкой, улыбался слабо шуткам друзей. Вдруг душу мальчика что-то кольнуло. За большим столом начали играть в кости, друзья отправились болеть за Сермёра, поэт же, обещав нагнать, попросил у разносчика перо и бумагу. Ему принесли. И вскоре на свет появились девять строчек:

Сигил перечитал. Улыбнулся. Аккуратно сложил листок, спрятал между жилетом и майкой, чтобы не запачкать пищей.

«Девять строчек за три месяца – это, конечно, ни о чём. И всё-таки… Даже в Царстве Снов я всё ещё могу писать».