Костя, которого застали врасплох, был совершенно не готов к аудиенции. Он чувствовал себя почти голым в потертых джинсах, кроссовках и сером свитере – и вот именно в таком виде ему предстоит появиться перед Векслером. Кроссовки, кстати, были настоящей «Баленсиагой», привезенной из Америки через кучу посредников. Впрочем, от этого они не становились менее уродливыми. Оставалось надеяться, что мистер Векслер все-таки был в курсе современных модных тенденций, а то иначе он решит, что кому-то лень переодеваться после урока физкультуры.

Ясмина провела Костю лабиринтом одинаковых казенных коридоров, отделанных светло-коричневыми панелями «под дерево». Наконец они добрались до кабинета главы администрации, о чем сообщила латунная табличка. Ясмина постучалась, не дожидаясь ответа, приотворила дверь и пропихнула Костю внутрь. Сама же она в кабинет даже не заглянула.

И тут казенщина внезапно закончилась. За письменным столом, массивным и громоздким, украшенным затейливой – все сплошь завитушки и лепестки – резьбой, восседал господин Векслер. На столе стояли «яблочный» ноутбук, пресс-папье из бронзы, обычный школьный глобус, и это нелепое соседство старинного, наверняка антикварного, пресс-папье и глобуса, настолько неказистого, что ни один уважающий себя географ в жизни бы его не пропил, вызывало недоумение. Сам же кабинет был обставлен в стиле, который более всего тяготел к понятию «ар-деко» из-за обилия зеркал в вычурных бронзовых рамах, пузатых шкафов и паркета с головоломным геометрическим орнаментом. А люстра, мой бог, если эта люстра свалится кому-нибудь на голову…

Косте кивком предложили сесть, но он отказался, чтобы не выглядеть как проситель в кабинете у чиновника, пускай даже этот кабинет похож на зал заседаний масонской ложи, а сам чиновник выглядит так, будто знает толк в оккультных обрядах. Костя, который на втором курсе писал реферат о масонах, невольно поискал глазами изображения циркуля или наугольника, или какой-либо иной символ вроде стилизованной буквы G, но ничего не нашел. Зато его изрядно позабавил плакат, висевший на стене, – огромный лист грязно-желтого крафтового картона, на котором черным маркером были написаны загадочные строки на английском. И это было интересней, чем масонская символика.

THAT NO MAN’S FIT

TO RULE

THE WORLD ALONE

A MAN WILL DIE

BUT NOT HIS IDEAS…

– Добрый вечер, Костя. Полагаю, моя персона не нуждается в представлении.

Векслер был облачен в темно-синий двубортный пиджак, а его шею душил клетчатый шерстяной шарф в тон пиджака. Острый, гладко выбритый подбородок, пронзительный взгляд, выразительный профиль – ну актер, настоящий актер, а не мэр. Косте отчего-то, хотя он совершенно не умел рисовать, захотелось набросать портрет этого Векслера, не портрет, конечно, а карандашный эскиз, можно схематичный, можно условный, можно примитивный, или что-то наподобие шаржа – любой, даже самый неловкий рисунок сохранил бы чистоту и выразительность линий, из которых состояла внешность этого странного человека. Костя даже пожалел, что нет у него с собой ни карандаша, ни бумаги и не было никогда привычки их носить. Вот он какой, главный человек Воскресенска-33!

– Я рад, что вы наш-ш-шли время, – на звуке «ш-ш» голос Векслера зазмеился, – чтобы я познакомился с вами.

– Ну, ваша очаровательная помощница не оставила мне выбора. Она приказала ехать в машине – я и поехал. Все было очень неожиданно.

– А вы всегда делаете то, что вам приказывают? Если бы моя милая или, как вы выразились, моя очаровательная Ясмина, моя дражайшая грешница, взяла бы вас за руку и повела бы, к примеру, топиться, вы бы с таким же энтузиазмом последовали за ней?

– А не так уж и часто я слышу приказы, – сознался Костя, силясь понять, отчего это велеречивый Векслер назвал свою помощницу «грешницей». – По большому счету всем на меня наплевать. Как и всем на всех. И если бы эта ваша Ясмина повела бы меня топиться, хм… Если бы она смогла меня убедить в том, что мне нужно будет это сделать, и если бы я нашел ее доводы разумными… В нашем городе негде топиться, разве что в этом ужасном пруду, фу. Но он такой грязный, что я помер бы от отвращения прежде, чем холодная вода заполнила мои легкие.

Он тут же пожалел, что начал так умничать перед человеком, которого видел впервые в жизни, но сказанных слов было уже не вернуть. А еще он подивился тому, как быстро настроился на частоту «Векслер ФМ» и начал говорить в тон мэру.

– Безусловно, – Векслер перестал сверлить Костю своим хрустальным взглядом, – вам, очевидно, любопытно, почему я вами заинтересовался. Потом, чуть позже, вы сами это поймете. Пока я прошу вас не думать об этом и всего лишь наслаждаться моим гостеприимством. Идет?

– Как скажете, Роберт Эдмундович, – Костя вовремя подсмотрел отчество Векслера на сайте городской администрации. – А вы позволите задать вам один вопрос?

Векслер по-волчьи напряг острые скулы и прищурился.

– Ну, попытайтесь. Если я найду ваш вопрос интересным, возможно, даже отвечу.

– Плакат на стене, – прозрачно намекнул Костя.

– Что с ним? – с деланым безразличием осведомился Векслер.

– Цитата из Ace of Base: «A man will die but not the ideas…», – Косте, который в школе учил немецкий, тяжело дались газированные английские слова, от которых нёбу стало щекотно, но ему отчего-то захотелось произвести впечатление на Векслера. – Это что, шутка такая? Или это чья-то ошибка?

– А вы мне нравитесь, – осклабился Векслер. – Вы первый, кто заметил. Обычно думают, что это Фридрих Ницше или Отто фон Бисмарк.

«Вот как. Выходит, я нрав… – подумалось Косте, – … – люсь мэру? Он точно не издевается?» Впрочем, зачем-то он его, Костю, пригласил. И не просто так пригласил, а торжественно прислал за ним машину и шикарную красотку в качестве дуэньи, все по высшему разряду. Ух, рискнуть бы, напомнить про отдел стратегического менеджмента, который Женька, зараза такая, упразднил, и не просто напомнить, а… Так и так, Роберт Эдмундович, завод без меня загинается, а я загинаюсь на новой работе, а вы тут вроде как главный, по слухам, так что верните, пожалуйста, все как было. Или это как-то нарочито получится?

В этом городе все решается через мэра Векслера, с ним надо дружить. Вспомнилась столовая Воскресенского НПЗ, девчонки из бухгалтерии, так не вовремя ушедший Фатьянов, вспомнилась прежняя жизнь, в которую теперь нельзя было вернуться. И, черт, Диана, она до сих пор не знала, что Костя не работает на заводе, а, одетый в желтую фуфайку, впаривает покупателям «Хуавеи» и «Самсунги». А еще чехольчик возьмите, а еще страховочку, с вас тридцать тысяч рублей, наличными или картой, спасибо за покупку, приходите еще.

Костя спрятал руки за спиной. Ладони вспотели, фу, не хотелось бы, чтобы Векслер это заметил, хотя как он мог бы это заметить, ну черт, черт, черт, надо действовать… а иначе зачем это все? Такая торжественная обстановка, такой серьезный Векслер, и он, Костя, охламон в уродливых кроссовках, не может даже намекнуть на то, что ему не помешала бы протекция. А вместо этого умничает, задает никому не нужные вопросы о плакате, дался ему этот плакат.

– Ницше читал в универе, – после недолгой паузы, вызванной замешательством, сказал Костя. – Я вообще на мировой экономике учился, хорошее образование получил. Прекрасное. – «Ой, ну зачем я хвастаюсь, на собеседовании в „Азию-Мобайл“ надо было хвастаться!»

– Люблю образованных людей.

– Всегда к вашим услугам, – выпалил Костя и тут же, не успев договорить, пожалел, что не провалился под землю.

Векслер кивнул. Момент был явно упущен. После такого, хм, намека (а Костя был уверен, что Векслер не просто так кивнул, а кивнул со смыслом, мол, я все вижу и понимаю, но мне нравится наблюдать, как ты из кожи вон лезешь, чтобы доказать свою значимость) говорить о работе было бы нелепо. Это бы выглядело форменным попрошайничеством. Потом, мы потом скажем, утешил себя Костя. Или – а чем черт не шутит! – Роберт Эдмундович сам поймет, какой он, этот Костя, смышленый, и предложит ему что-нибудь. Какой-нибудь социальный лифт. Не одному же Балакиреву выбираться из грязи в князи.

– Поэтому я и пригласил вас сюда. Видите ли, мне частенько бывает скучно. У меня нет семьи, социальная роль ограничена должностью, а, сами понимаете, быть главой администрации маленького городка, скажем так, не самое веселое занятие. Когда мне становится совсем скучно, я воображаю себя режиссером захудалого театрика. И вот уже я вижу не разбитые улицы, но театральные подмостки; не ущербные фонари, но яркие софиты; и вот уже не скучные горожане, навьюченные пакетами из «Магнита», шествуют по улицам, но статисты, занятые в моей театральной постановке. И жить становится интереснее.

Костя подумал, что, если бы Векслер больше внимания уделял своей работе, возможно, и дороги в городе были бы не такими разбитыми, и фонари – не такими ущербными, отремонтировали бы наконец треклятую улицу Мичурина, и жить стало бы еще интересней; но, судя по всему, экстравагантный мэр был тем еще фантазером и, очевидно, предпочитал страдать ерундой, вместо того чтобы заниматься чем-то полезным.

– Вдобавок ко всему я коллекционирую интересных людей. Опять-таки, наш город мал, и по-настоящему интересные… м-м-м… экземпляры попадаются довольно редко.

«Вот человеку заняться нечем. Экземпляры он ищет, – подумал Костя. – Надо было на мэра идти учиться».

– Евгений Николаевич вас очень хвалил, – добавил Векслер и слегка, словно устав от разговора, откинулся на спинку кресла.

Даже это нехитрое движение выглядело так, словно он запатентовал его в патентном бюро, а любое копирование, осознанное или бессознательное, выглядело бы бездарной пародией.

– О!

– И мне стало любопытно. Вы же работали на Воскресенском заводе по производству серы?

Векслер выпрямился резко, точно пружина, и забарабанил костяшками пальцев по столу. На этом моменте у Кости перехватило дыхание. Все, все понятно: Роберт Эдмундович, красавчик, сам заговорил про завод. Сейчас он предложит возродить отдел стратегического менеджмента, ну а кто, кроме Кости, сможет его возглавить? Ух, Костя аж вспотел.

– Да, я занимал руководящую должность, – ответил Костя и попытался улыбнуться.

Из-за волнения улыбка вышла кривой, как после инсульта, Костя сам почувствовал, как заклинило мимические мышцы. Ну и ладно, ну и пусть, через минуту все это перестанет быть важным, пока можно и понервничать, что ж поделать, вот вернется прежняя жизнь, можно будет и выдохнуть. Произойдет восстановление системы, подтянутся все удаленные файлы, как и «экселевские» таблицы, как и отчеты, о, эти отчеты, кто бы мог подумать, что и по ним Костя будет скучать.

– А ваш отец – Виктор Григорьев, правильно?

– А? Мой отец?

Что-то произошло с мирозданием. Секунду назад все было нормально, все шло к заветной цели, а тут – краш, бум, Большой взрыв наоборот, Вселенная схлопнулась, SYSTEM FAILURE, ошибка, ошибка, как теперь исправить…

– Да, ваш отец. У него же строительная компания, я ничего не путаю?

Ну надо же, как неловко получилось, батя даже тут встрял и даже тут, проклятье, оказался круче самого Кости. Другой человек мог бы только порадоваться столь удачному стечению обстоятельств, будто отец уже расчистил дорогу, по которой можно ехать в свое удовольствие, Косте же стало чертовски неприятно.

– Все верно, строительная компания «Белый альбатрос», они еще тендер выиграли на…

– Я знаю.

Костя выдохнул. Ничего не будет, отбой. А еще, видимо, от стресса или от невиданного умственного напряжения – Костя давно так интенсивно не думал – разболелась голова. Виски словно раскаленным обручем сдавило, а перед глазами замельтешили искорки, красивые такие искорки. Давление, наверное. Надо будет зайти домой и померить. А лучше, конечно, забежать к родителям на Столетова, там мама купила навороченный японский тонометр, вот только прошлый визит к родителям закончился распитием водки на кладбище, и от этого воспоминания было не по себе, а потом началась вся эта умирательно-воскресательная кутерьма с Женькой, бр-р, и совсем житья не стало.

– Я вас утомил? Засыпал вопросами, не так ли? – Векслер улыбнулся одними губами. – Что ж, достаточно вопросов для знакомства, впредь я не буду столь любопытен, хотя вы, юноша, все ж таки представляете для меня некий интерес.

– Роберт Эдмундович, – башка разошлась не на шутку, и Костя на краткий миг перестал контролировать свою речь, – что за чертовщина происходит в Воскресенске-33, а? Вы же, типа, мэр, должны быть в курсе!

– Вы сказали «чертовщина», я правильно понял? Да не мучайтесь, Костя!

Дальнейшее отложилось в Костином сознании как набор хаотичных, не связанных друг с другом событий. Векслер достал откуда-то бутылочку «Эвиана» и стакан, налил в стакан прозрачнейшей воды и протянул Косте.

– У вас в заднем кармане джинсов «ибупрофен». Да не в правом, а в левом. Запейте водой.

Костя послушно проглотил две таблетки «ибупрофена», запил их вкусной водой, вернул стакан Векслеру.

– Сейчас должно полегчать. Не смею задерживать, тем более зная, что вас ждет дома ваша прекрасная супруга!

Костя почувствовал заметное облегчение. Пусть так, о работе в следующий раз поговорим. И вот он вышел из кабинета Векслера, и зашагал по узким коридорам, и спустился по лестнице, а потом вышел, минуя турникет, загоревшийся зелеными огонечками, и оказался на крыльце…

…И тут его ждало удивление.

Он глянул на часы и остолбенел. Часы показывали шесть вечера. Именно столько было, когда он закрывал салон и возился с рольставнями. Начинались чудеса. Костя постоял на крыльце, поглядывая то на часы, то на небольшую площадь напротив мэрии. Посреди площади стоял полуразрушенный фонтан. Во времена Костиного детства из него еще била мутноватая студеная вода, которая, распадаясь на отдельные капельки, искристо сверкала на солнце. По периметру площади воткнули одинаковые деревянные скамейки с выпуклыми спинками, скамейки неудобные, но симпатичные. Интересно, а можно попросить Векслера, чтобы починили фонтан? Мэр он, в конце концов, или кто? Неужели ему самому нравится эта каменная рухлядь посреди площади?

Какое-то время Костя, чтобы переварить случившееся, посидел на деревянной лавочке, невидящими глазами уставившись на мохнатую зеленую елочку, которая стояла тут от сотворения мира. Потом все-таки дошел дворами, сильно сократив путь, до «Бруклина» – на подземной парковке был оставлен верный «Туарег» – и неспешно, будто продираясь через иррациональный, лишенный логики сон, поехал домой, в свою пыльную квартиру на Фестивальной. И совсем уж идиотская, на грани бреда, мысль пришла в Костину голову в три часа ночи, когда он еле слышно, чтобы не разбудить спящую Диану (о, мое полусонное, будто живущее в двух измерениях сразу и ни одному из них не принадлежащее божество!), пытаясь не шаркать тапочками, прокрался на кухню и налил из-под крана холодной слегка отдающей железом воды. Он медленно, размеренными глотками выпил эту воду, а потом так и застыл, ошеломленный, с этим дурацким стаканом в руке, а по ассоциации вспомнилось, как он пил «Эвиан» в кабинете мэра. Его новая блестящая знакомая. Фарфоровая куколка с каштановыми локонами. Ясмина. Эта безупречная, будто с обложки глянцевого журнала, девушка пахла не «Красной Москвой». Она пахла формалином.