Весь день на западе собирались тучи, а с наступлением ночи они расползлись на восток.

— Будет темно, как у сатаны в заднице, — радостно произнес Харпер, а затем посмотрел на Хэгмена, — тебе-то свою красоту портить ни к чему, Дэн.

Хэгмен, старый браконьер, продолжал мазать лицо грязью.

— А если в облаках брешь появится? — спросил он. — И луна выглянет?

— Мы будем в тени, — сказал Шарп. Он собирался атаковать прямо к западу от моста, а луна, если ее будет видно, взойдет на востоке. — По крайней мере, поначалу.

— Тебя так же на браконьерстве поймали? — спросил Харпер. — С перепачканной рожей?

— Меня поймали, — терпеливо ответил Хэгмен, — потому что лорд Чамли спустил на меня своих оленьих гончих. А я отродясь не мог собаку обидеть, вот и вскарабкался на граб, где меня его псари и нашли. Но его милость поступил по-божески. Устроил так, чтобы я пошел добровольцем в армию, а не в тюрьму.

— Мило с его стороны, — сказал Харпер.

— Он хороший человек, — твердо произнес Хэгмен, — и знает меня как облупленного. Я его еще мальчишкой учил форель руками ловить.

— Молись, чтобы тучи не разошлись, — прорычал Шарп и, как и Хэгмен, зачерпнул грязи, чтобы измазать лицо. Он вернулся на старый мост, который к тому времени был полностью очищен от французских трупов простым способом. Их сбрасывали с разрушенного моста либо в реку, либо вниз, на территорию лагеря инженеров. В последних лучах солнца он рассматривал в подзорную трубу и форт Наполеон, и малый форт под старым мостом, выискивая признаки лихорадочной деятельности по укреплению обороны, но все казалось обычным. Дюжина солдат несла караул на высокой зубчатой стене башни форта Наполеон, над которой на высоком флагштоке безвольно висел французский флаг, а в форте под старым мостом единственным движением было то, как солдаты стаскивали сброшенные трупы к берегу реки. Из труб маленьких хижин тянулся дымок. Без сомнения, французы готовили ужин, но неужели они не знали, что к югу от них находится подавляюще превосходящий противник? Как мог генерал Хилл привести шесть тысяч солдат в это уединенное место и остаться незамеченным? Французов, должно быть, предупредил Эль Эроэ, и все же, казалось, сумерки застали гарнизоны, не предпринимавшие никаких особых приготовлений.

Англичане же, в свою очередь, разделили силы. Генерал Хилл с девятифунтовыми орудиями должен был двинуться вверх по дороге, чтобы атаковать замок Миравете перед самым рассветом. Эта атака была лишь отвлекающим маневром, чтобы убедить французов, что их противники пытаются взять замок и тем самым открыть дорогу, которая позволит девятифунтовкам спуститься в долину и осадить речные форты. И пока французы будут сосредоточены на обороне Миравете, реальная атакующая сила под командованием генерала Говарда будет подкрадываться к их левому флангу, чтобы совершить дерзкую эскаладу форта Наполеон. Хилл надеялся, что вскоре после восхода солнца форт падет, а понтонный мост будет обречен, но эта надежда зависела от того, смогут ли Шарп и Эль Сасердоте заставить замолчать орудия, которые будут угрожать правому флангу пехоты генерала Говарда.

— Сработает, мистер Шарп? — спросил Хэгмен.

— Мы свое дело сделаем, Дэн, — ответил Шарп, — но я бы не хотел оказаться среди тех, кто полезут по лестницам.

— Бедолаги, — сказал Хэгмен.

— При эскаладе правило одно, — вставил Харпер.

— Какое же? — спросил Шарп.

— Офицеры лезут первыми, сэр.

— Займись-ка делом, сержант-майор Харпер, — прорычал Шарп.

— И чем же, сэр?

— Проследи, чтобы на винтовках не было кремней.

— Будет сделано, сэр!

Шарп хотел, чтобы во время выдвижения они соблюдали полную тишину. Не одна ночная атака срывалась из-за того, что кто-то, споткнувшись, случайно стрелял из заряженного ружья.

Шарп в последний раз взглянул в трубу, надеясь, что последние лучи заходящего солнца не выдадут ее блеск французам далеко внизу. Он видел, как полдюжины солдат складывают все новые и новые готовые боеприпасы за малыми четырехфунтовыми орудиями. Большей частью это были жестяные цилиндры с картечью.

— Харрис!

— Сэр?

— Ты останешься здесь с Терезой. Следи за теми двумя четырехфунтовками, что смотрят вверх по склону. Как только увидишь зажженный пальник — начинайте швырять камни.

— Уже предвкушаю, сэр.

— Кровожадный ты ублюдок, Харрис.

— У вас и учился воевать, мистер Шарп.

У парапета моста было сложено не меньше двухсот каменных глыб, и каждая обрушится на врага с силой пушечного ядра. Шарп мог лишь воображать, какое побоище и ужас вызовут эти падающие камни, и, признался он себе, с нетерпением ждал этого зрелища. Он попросил людей Терезы подвинуть камни к самому краю моста, чтобы они были наготове. Сперва некоторые сложили прямо на парапет, но Шарп запретил: зоркий наблюдатель с телескопом из форта Наполеон мог заметить кладку, догадаться о ее предназначении и поднять тревогу, сорвав внезапность. Поэтому теперь глыбы складывали у самого парапета, с внутренней стороны.

— Смотри, жди, — предостерег Шарп Харриса. — Жди либо пальника, либо пушечного выстрела. — Пальник представлял собой палку с прикрепленным к ней отрезком тлеющего фитиля, которым поджигали заряд пушки. Будучи зажжен, пальник горел, пока его не гасили или пока он не сгорал дотла. Большинство канониров любили помахивать пальником, чтобы тлеющий конец разгорелся ярче, и Шарп ожидал, что французские артиллеристы поступят так же. Такой огонек будет хорошо виден с парапета моста и должен будет вызвать смертоносный камнепад. Всегда был небольшой риск, что пальник зажгут слишком рано, но он был невелик. В идеале командир орудия зажжет фитиль, когда станет совсем темно, а люди Шарпа уже займут позиции. — Эти камни могут разнести в щепки колесо орудия, — сказал Шарп.

— Или превратить канонира в лепешку, — хищно добавил Харрис.

Люди Эль Сасердоте должны были собраться на склоне холма над лагерем, но с западной стороны, чтобы подойти под углом, который не простреливался ни одним из огромных двадцатичетырехфунтовых осадных орудий. На том направлении стояла четырехфунтовка, но Шарп подозревал, что каменный обстрел отобьет у артиллеристов охоту подходить к малому орудию.

— Как я узнаю, когда прекращать швырять камни, мистер Шарп? — спросил Харрис.

— Когда я тебе скажу.

— И когда это будет?

— Когда мы достигнем амбразуры.

— А, ясно, — сказал Харрис.

— И не напортачь, Харрис. Я не хочу, чтобы мне на голову свалился камень.

— Вот уж была бы досадная потеря, мистер Шарп.

— Еще какая, Харрис, еще какая. И последнее указание. Постарайся не попадать по хижинам.

— По хижинам, мистер Шарп?

— Там женщины, и они, скорее всего, там не по собственному желанию.

— Женщин пощадить. Вас понял, мистер Шарп. Хорошая мысль, сэр. — Харрис замолчал, глядя через плечо Шарпа. — Гости едут, сэр.

Шарп обернулся и увидел, что к ним на коне приближается майор Хоган. Он пошел ему навстречу.

— Сэр!

— Не нужно «сэр», — весело сказал Хоган. — Я просто заглянул посмотреть, как ты тут поживаешь. — Он спешился и похлопал коня по шее. — Извини, что меня не было, когда ты встречался с Папашей, но я отправился с кавалерийским дозором посмотреть, не идут ли какие-нибудь лягушачьи ублюдки на подкрепление фортам.

— И как, идут?

— С юга мы никого не видели. Конечно, могут прийти с севера, но у нас нет времени об этом беспокоиться. А генерал Говард хочет знать, когда вы выведете здешние орудия из строя. Считай меня своим гонцом, который доставит ему добрые вести.

— Весьма желанный гонец, — сказал Шарп. Он как раз беспокоился, как ему отправить сообщение генералу Говарду. Очевидным решением было послать партизана на коне, но нервный часовой вполне мог выстрелить во всадника, чей английский был с иностранным акцентом или отсутствовал вовсе.

— Папаша Хилл говорит, ты сегодня начинаешь танцы?

— Начинаем.

— И раньше, чем ему хотелось бы?

— Вероятно, в полночь. Может, позже, но до рассвета.

— И как, черт возьми, ты его на это уговорил?

— Это Тереза.

Хоган посмотрел на Терезу и улыбнулся.

— Хитрый ты сукин сын, Ричард, и везучий.

Хоган подошел к парапету и перегнулся через него. Он смотрел несколько секунд, затем отпрянул.

— Ну и скверный же набор пушек тебя дожидается.

— У нас есть своя артиллерия, сэр.

— Да неужели? — удивился Хоган, но затем проследил за взглядом Шарпа и увидел каменные глыбы, сложенные у парапета. Он улыбнулся. — Хитро, везуче и очень мерзко. Разве они этого не ждут?

— Я бы ждал, — сказал Шарп, — но что они могут сделать?

— Зонтики? — предположил Хоган.

— Единственное, что они могут сделать, чтобы этого избежать, — продолжал Шарп, — это либо убраться к черту из лагеря прямо сейчас, либо попытаться выбить меня с моста.

Хоган еще раз взглянул через парапет.

— И, похоже, они не делают ни того, ни другого.

— Они еще не додумались, — сказал Шарп.

— У меня велик соблазн поехать прямо сейчас и сказать Говарду, что ему не о чем беспокоиться насчет этих орудий, — сказал Хоган, — но я исполню свой долг и останусь, чтобы увидеть, как свершится это злодеяние.

— Вас за этим и послали? Чтобы убедиться, что я исполню свой долг?

— Генералы существа очень обидчивые, Ричард, нервные до чертиков и нуждаются в постоянных заверениях. За исключением Пэра, конечно. Но, без сомнения, однажды и ты станешь таким же! Наслаждайся ночью! Но есть одно предложение.

— Конечно.

— Сбрасывать эти камни на головы французам на удивление злобная затея, Ричард. Но если бы ты подошел к форту под белым флагом, я почти уверен, они могли бы сдаться. А пока ты там внизу, демонстрация падения одного камня уж точно их убедит?

— Вы мне это приказываете?

— Я бы никогда не приказал тебе отказаться от боя, Ричард. Но подумай. Ты не понесешь потерь и все равно возьмешь форт. Один мудрец как-то сказал, что лучший способ выиграть войну заключается в том, чтобы сделать это без боя.

Шарп на мгновение задумался.

— Как далеко отсюда до французской границы?

— О, Господи, — Хоган был на миг удивлен вопросом. — Навскидку, Ричард, я бы сказал, миль четыреста?

— И нам предстоит пробиваться с боем через все четыреста, чтобы вышвырнуть этих чертей из Испании. И я хочу, чтобы они до смерти боялись встречи с нами. Каждый раз, когда они видят зеленый мундир или красный мундир, я хочу, чтобы их сковывал ужас.

— С этим я спорить не стану, — сказал Хоган, — но подумай, Ричард. Зачем терять людей в деле, которое можно выиграть без кровопролития?

— Я подумаю, — сказал Шарп и попытался забыть этот разговор. И все же часть его души подозревала, что Хоган прав, что он мог бы захватить лагерь без крови. Так почему бы не последовать совету Хогана? Даже самый ярый француз поймет, какой ужас его ждет, если на его позицию обрушится полтонны камней, и, имея выбор, предпочтет капитулировать, а не страдать. Так почему бы не предложить этот выбор? Потому что, знал Шарп, он хотел сбросить камни с парапета. Он хотел спустить это оружие с цепи. Хоган даже предложил сам провести переговоры о сдаче французов, но Шарп отказался. Он хотел драться.

— А если они сдадутся, — грубо сказала Тереза, после того как Шарп пересказал ей предложение Хогана, — у тебя будет больше сотни пленных, и что ты будешь с ними делать?

— Запру их где-нибудь, — ответил Шарп.

— Не тогда, когда здесь я и священник, — прорычала она. — Они все умрут.

— Агуха права, — Эль Сасердоте слушал их разговор. — Я не беру пленных, хотя и стараюсь отправить их души на небеса, а не в ад.

— Они заслуживают ада, — сказала Тереза.

— Те, кто его заслуживает, — спокойно произнес Эль Сасердоте, — туда и отправятся. Немногие же, кто, быть может, окажется добрым человеком, будут ждать нас на небесах. Выбор не за нами, но за Господом.

Шарп вздохнул, понимая, что назревает спор.

— Но, падре, сегодня вы сражаетесь с британской армией, а мы берем пленных. Если вы устроите резню, эти клятые французы начнут поступать с нами так же. Всеми пленными, которых мы возьмем этой ночью, распоряжаться буду я.

— Мы будем это уважать, — к облегчению Шарпа сказал Эль Сасердоте. Священник заметил реакцию Терезы. — Дорогая моя, — сказал он по-английски, — мы должны уважать приказы майора Шарпа. Французы берут своих британских врагов в плен, и мы не должны этого менять.

— Нас они в плен не берут, — возразила Тереза, теребя свой красный платок.

— Вы правы, дорогая моя, — сочувственно произнес Эль Сасердоте, — но сегодня окончательный суд свершит Господь, а не мы.

Шарп дождался, когда стемнеет окончательно, и повел своих одиннадцать стрелков из самодельного форта по дороге. Тучи уже достигли востока, и они шли в их тени, хотя в разрывах виднелись звезды, а полумесяц окаймлял облака тусклым серебром. Шарп знал, что под покровом ночи движутся и другие. Тысячи солдат по овечьим тропам перебирались через холмы, готовясь собраться в лесах над фортом Наполеон, пока остальные готовились выводить пушки на позиции против замка Миравете. Полковник Обер, кем бы он ни был, должно быть, знал, что британцы близко, но понятия не имел, какой поток огня и стали обрушится на него с рассветом.

Шарп пошел по дороге, которая сперва вела на юг, а затем петлей возвращалась на север, к берегу реки. Длинная петля была необходима, чтобы поднять дорогу с низины у самой воды к подходу на мост, который был более чем на сто футов выше. Гравий хрустел под ногами стрелков, поэтому Шарп увел их на траву, но ему все равно казалось, что они слишком шумят. Он остановился на повороте.

— Идем по дороге до пушки, которую бросили эти ублюдки, — громким шепотом сказал он. — С дороги сойти, ступать тихо, не разговаривать.

— Так это все-таки не украшение для сада? — тихо спросил Харпер.

— Тише, Пэт.

Они шли очень медленно. Впереди шел Хэгмен, утверждавший, что у него самое острое зрение, а Шарп держался в шаге или двух позади старого браконьера. Через несколько минут из-за туч показался полумесяц и залил окрестности серебристым светом, но к тому времени Шарп и его люди уже достаточно спустились по дороге, чтобы оказаться в тени, отбрасываемой высокой насыпью, ведущей к мосту. Тем не менее он остановился и присел.

Он слышал, как над ним и позади него движутся люди, и знал, что это партизаны Эль Сасердоте идут по дороге, прежде чем уйти дальше на запад, к месту, откуда они начнут атаку. Впрочем, Шарп подозревал, что его и стрелков будет вполне достаточно, если каменный обстрел сделает свое дело. Он попытался представить себе ужас человека, оказавшегося под падающими камнями, а затем подумал, не был ли прав Хоган, и не стоило ли предложить тому, кто командовал французами под мостом, шанс сдаться.

Он снова двинулся вперед, держась левой стороны дороги. Света было ровно столько, чтобы разглядеть большой прямоугольный силуэт брошенного передка примерно в двухстах шагах от французского лагеря. Он двинулся к нему и споткнулся об одно из тел солдат, тащивших пушку в гору. Он упал, и приклад его винтовки брякнул о жестяную кружку, висевшую на ранце мертвого француза. Он замер, уверенный, что шум всполошил врага. Про себя он выругался. Он требовал от своих стрелков скрытности и тишины, а сам произвел самый громкий шум за всю ночь. Его люди застыли, и теперь Шарп слышал лишь бормотание французских защитников да треск дозорного костра в лагере. Никто из врагов, казалось, не встревожился, так что он поднялся и, используя винтовку, чтобы нащупывать путь по темной, усеянной трупами земле, добрался до самого орудия.

— Черти спят, — рядом с Шарпом возник Патрик Харпер.

— Не рассчитывай на это, Пэт.

— Мы собираемся пальнуть из этой штуки? — спросил Харпер, и в его шепоте слышалось волнение.

— Если сможем. Пошарь вокруг в поисках пальника, скорее всего, он в передке.

Шарп с самого начала планировал захватить брошенную четырехфунтовку и использовать ее против бывших владельцев. Привлекательность этой затеи была одной из причин, по которым он отверг предложение Хогана о переговорах. Французы бежали от орудия и не предприняли никаких усилий, чтобы вернуть его, даже не убрали людей, убитых его стрелками. Шарп видел, что брошенная пушка более или менее нацелена прямо на южную сторону лагеря, где за амбразурами стояло большое двадцатичетырехфунтовое орудие и две сопровождавшие его четырехфунтовки. Он вздрогнул от тихого скрипа, когда Харпер поднял крышку передка. В передке должны были находиться боеприпасы и, как надеялся Шарп, инструменты, необходимые для обслуживания орудия: банник, прибойник, протравник, разрядник и щуп. Он провел рукой по окрашенному в черный стволу и, как и ожидал, обнаружил, что в запальное отверстие уже вставлена запальная трубка. Он был к этому почти готов, так как был уверен, что французы зарядили орудие, прежде чем тащить его в гору. Окажись пушка на позиции, на ее заряжание ушли бы считанные секунды, а его стрелки могли бы превратить эти секунды в бойню для канониров. Гораздо разумнее было тащить уже заряженное орудие почти на позицию, развернуть его, а затем рвануть вперед, пока ствол не окажется над небольшим подъемом дороги напротив моста. Одно касание пальника к запальной трубке и пушка искромсала бы его людей, а отдача отбросила бы ее достаточно далеко, чтобы перезарядить в безопасности от винтовочного огня. Но что, гадал он, канониры зарядили в ствол? Он вытащил свой штык-тесак, примкнул его к винтовке, затем подошел к дулу и просунул винтовку в ствол. Кончик штыка ударился о заряд, и он осторожно повел им, исследуя форму. Ядро. Он чувствовал изгиб пушечного шара.

Итак, пушка была готова к выстрелу, но заряжена не тем снарядом. Вероятно, французы думали первым выстрелом разнести его стену. Шарп вернулся к передку.

— Ни черта не могу найти, сэр, — пробормотал Харпер.

— Ничего страшного, Пэт, запальная трубка уже на месте, нам нужно только ее поджечь. Отведи парней подальше от пушки.

Картечный заряд было легко найти в темноте, одна его форма выдавала себя. Шарп вытащил один заряд из гнезда в передке и отнес его к пушке. Он нащупал на жестяном цилиндре деревянный поддон, шпигель, прикрепленный к его основанию, и вставил этот конец в ствол орудия, а затем использовал латунный затыльник своей винтовки в качестве прибойника. Картечь со скрежетом вошла в ствол, затем Шарп с силой дослал ее до самого ядра. Заряжать картечь поверх ядра было обычной практикой, и на двухстах ярдах это обеспечило бы метель мушкетных пуль вокруг тяжелого пушечного шара.

— Мы готовы, — прошептал он Харперу, — пусть парни вставят кремни в винтовки.

— Разрешите мне выстрелить из пушки, сэр, пожалуйста.

— Сначала кремни, — сказал Шарп, позабавленный нетерпением Харпера. Он наклонился к задней части орудия и увидел, что оно нацелено более или менее туда, куда он хотел. На то место, где отсвет французского дозорного костра освещал амбразуры пушек. Проблема была в том, что хобот лафета все еще был прицеплен к передку. Если его отцепить, хобот упадет на склон, и пушка будет целиться слишком высоко, а Шарп понятия не имел, как изменить угол подъема ствола. На британских орудиях под казенной частью был большой подъемный винт, и он нащупал нечто похожее под четырехфунтовкой. Резьба винта была шириной с его большой палец и густо смазана, но он не представлял, как эта штуковина поворачивается и можно ли ее вообще повернуть настолько, чтобы опустить дуло. Впервые с тех пор, как он прибыл на Тахо, он пожалел, что с ним нет лейтенанта Лава. Лейтенант точно знал бы, как навести орудие, но Лав присоединился к другим артиллеристам, которые должны были прибыть с генералом Хиллом. Но насколько это могло быть сложно? Он вытер смазку с пальцев и решил оставить пушку прицепленной к передку: отцеплять было бы слишком шумно, и он сомневался, что успеет опустить ствол до того, как вражеская картечь разнесет их всех в клочья. Отдача четырехфунтовки разнесет передок в щепки, но ему нужен был всего один выстрел, а то, что орудие оставалось прицепленным, означало, что оно нацелено более или менее туда, куда ему было нужно.

Прежде чем дать залп, оставалось сделать последнее. Он склонился над запальной трубкой, вставленной в отверстие. На ощупь трубка казалась металлической, тонкой и, надо полагать, была наполнена мелкозернистым порохом. Он вдавил ее поглубже, чувствуя, как нижний конец трубки вгрызается в более крупный порох основного заряда, а затем из своей пороховницы подсыпал еще пороха к запальному отверстию. Он не слишком доверял пресловутому французскому пороху и хотел подстраховаться своим собственным, чтобы орудие выстрелило наверняка.

— Винтовки заряжены, кремни на месте. — Харпер вернулся к Шарпу.

— В таком случае можешь пальнуть из этой треклятой пушки, — пробормотал он Харперу и присел у орудия. — Прикройте меня, — сказал он и шикнул еще двоим, чтобы те присели рядом, прикрыв его своими телами и скрыв от врага внизу неизбежную вспышку. — Не знаю, сработает ли, — пробормотал он, — но мы должны попытаться.

Он положил винтовку плашмя, затем открыл свое огниво и достал маленький скомканный кусочек высушенного льна — трут. Наощупь он насадил лен на острие штыка-тесака, а затем чиркнул кремнем о сталь прямо под хрупкой тканью.

— Держись подальше от колеса, — пробормотал он Харперу, — просто протяни руку и поднеси огонь к пороху.

Огонь занялся и вспыхнул лишь с третьего удара кремня.

— Живее, Пэт! Пока эти черти не увидели свет и не открыли по нам огонь. В стороны, парни! — Шарп отскочил от пушки, опасаясь, что горящий лен вызовет ответный залп французов.

Харпер поднял винтовку. Кончик штыка-тесака теперь превратился в маленький горящий комок льна, который ирландец протянул к казенной части орудия. Крошечные язычки пламени грозили погаснуть, но света от них хватило ровно на то, чтобы увидеть горку пороха у запального отверстия.

— Быстрее! — прошипел Шарп. Лен почти догорел, но тут тлеющий клочок упал со штыка на порох.

Порох зашипел и затрещал, ярко вспыхнув. Шарп уже готов был выругаться, потому что пушка не стреляла, но затем огонь метнулся вниз по трубке, и заряд в стволе взорвался.

— Боже, храни Ирландию! — выкрикнул Харпер, хотя его никто не мог услышать.

Еще в Трухильо молодой артиллерийский офицер заметил, что французы перестали использовать четырехфунтовки, потому что те не производили достаточно шума, чтобы напугать врага. Шарпу это показалось смехотворным, потому что взрыв был мощным, а грохот — оглушительным, способным напугать самого дьявола в его преисподней. У него звенело в ушах, но он отчетливо расслышал лязг картечи о стволы французских орудий, хотя и не видел последствий выстрела, потому что земля перед пушкой теперь была окутана густым едким дымом. Саму пушку отбросило назад, и, поскольку хобот лафета не лежал на земле, а был прицеплен к двухколесному передку, орудие разнесло его в щепки, превратив зарядный ящик в груду обломков. В ушах у Шарпа звенело, но постепенно он начал различать радостные крики своих людей.

— Прекратить шум! — крикнул он. — И открыть огонь!

Он забрал свою винтовку у возбужденного Харпера, взвел курок, но тут же вспомнил, что не вставил кремень обратно в его губки. Его люди уже палили сквозь дым в сторону французского лагеря, и Шарп, нащупывая кремень, испугался, что большое двадцатичетырехфунтовое орудие и две соседние пушки ответят огнем.

— Рассредоточиться и залечь!

Он намеревался атаковать лагерь, но сперва хотел убедиться, что вражеские орудия выведены из строя, а облако дыма не спешило рассеиваться в неподвижном ночном воздухе. И тут он услышал крики.

Это были французы, и, когда слух начал возвращаться, он расслышал грохот падающих камней и вопли людей, раненных тяжелыми каменными глыбами. Выстрел пушки был громким, но шум теперь стоял ужасающий. Последовала череда оглушительных ударов, когда с парапета полетели глыбы.

— Штыки к бою! — взревел Шарп во всю глотку. Он зажал в губках курка новый кремень и выстрелил в сторону французского лагеря, где разгорающееся пламя освещало адский хаос багровым светом. Каменные глыбы все еще падали, и одна, должно быть, угодила в дозорный костер, который на мгновение пригас, а затем вспыхнул с новой силой. Огонь добрался до готовых боеприпасов, и те взорвались, вызвав восторженный рев на мосту. Камни падали и падали, и в мечущемся свете пламени Шарп видел, как французы карабкаются через амбразуры, спасаясь от бойни.

— Вперед! — заорал он. — За мной!

Он побежал вниз по дороге, моля Бога, чтобы пушки, нацеленные в гору, были выведены из строя. Его люди с топотом неслись за ним.

— Харрис! — проревел Шарп. — Хватит!

Камни все еще падали, похожие на огненные росчерки во тьме.

— Харрис! — крикнул Патрик Харпер, и его голос эхом отразился от громадной стены южного подхода к мосту. — Ради Христа, прекрати!

Камни перестали падать, и наступила внезапная тишина, нарушаемая лишь треском пламени и стонами раненых. Шарп увидел слева людей и на одно биение сердца испугался, что это подкрепление из форта Наполеон, но тут же понял, что это люди Эль Сасердоте, которые приближались с криками.

— Вперед, парни! — взревел он и, пробежав сквозь клубы пушечного дыма, устремился к лагерю.

Яркое пламя освещало исполинскую, подобную утесу, стену подхода к мосту и выхватывало из тьмы силуэты людей, ждущих у грубого частокола. Оттуда выстрелил мушкет, пуля пропела высоко над головой. Шарп, понимая, что его винтовка не заряжена, закинул ее на правое плечо и выхватил из ножен свой длинный палаш. Пожар в лагере подпитывался глухими взрывами, когда пламя добиралось до заготовленных пороховых картузов у орудий. Он увидел, как люди, защищавшие частокол, внезапно исчезли, и понял, что они сбежали, но не от его горстки солдат, а от адского жара и хаоса позади них. Некоторые перепрыгнули через земляной вал и бросились на запад, к форту Наполеон, но тут же наткнулись на жаждущих мести людей Эль Сасердоте. Дуло двадцатичетырехфунтового орудия было хорошо видно. Ствол слегка перекосило, и теперь оно целилось выше дороги и немного западнее. Оно все еще могло выстрелить, прикинул он, и одна лишь ударная волна от выстрела могла смести его людей, но у пушки, казалось, не было расчета. Как и у других орудий. Пушки молчали.

Шарп первым добрался до укреплений, вскочил на самую широкую амбразуру и увидел, почему орудие накренилось. Упавший камень разнес в щепки его правое колесо, и вся пушка теперь опиралась на одно уцелевшее колесо и ступицу оси. Он спрыгнул внутрь амбразуры и огляделся в поисках врага.

И увидел освещенный пламенем ужас.

Шарп не видел ничего подобного со времен рва перед брешью в Бадахосе, рва, полного мертвецов и крови. Это было хуже. Вместо нагромождения изувеченных тел, трупы в лагере были разбросаны, и подробности их гибели представали во всей своей ужасающей очевидности. В свете огня каменные глыбы казались ослепительно белыми, если не считать кровавых мазков. Их жертвы выглядели темными, просто переломанными людьми с размозженными конечностями, проломленными грудными клетками, вспоротыми животами или без голов. Некоторые были еще живы, они слабо шевелились или звали на помощь. Поодаль, у двух больших хижин, дрожала от ужаса кучка людей. Все были вооружены, но никто не поднял мушкета, когда стрелки Шарпа вышли на свет пламени. Мальчик в пехотном мундире, его даже нельзя было назвать мужчиной, плакал там, где нашел укрытие под черным стволом двенадцатифунтового орудия.

Шарп обогнул большую пушку со сломанным колесом и шагнул в яркий свет костра. Это горел передок, пламя трещало и изрыгало искры высоко вверх, к смертоносному парапету моста. Шарп нес свой палаш, и в своем темном мундире, с перепачканным грязью лицом, с отблесками пламени на длинном клинке, он показался уцелевшим французам демоном из самой преисподней. Мальчик под пушкой отчаянно вскрикнул и отпрянул от Шарпа, отползая прочь и стеная от боли. Шарп перешагнул через труп, чья голова была разбита до неузнаваемости, а левая рука жарилась в огне. Он пнул руку человека, чтобы высвободить ее, а затем впился взглядом в людей у хижин.

— Кто здесь командует? — потребовал он ответа.

У самого локтя Шарпа возник Эль Сасердоте и повторил вопрос по-французски. Несколько мгновений никто не отвечал, и тогда испанец повторил слова, но уже резче. Наконец вперед выступил коренастый мужчина в темно-синем мундире французской артиллерии, но с черными отворотами, выдававшими в нем инженера. Он сплюнул. Шарп инстинктивно вскинул палаш, но Эль Сасердоте мягко положил руку ему на плечо.

— Он надышался дымом, капитан, — тихо сказал священник, — не трогайте его.

— Скажите ему, что он в плену.

— Думаю, он это и сам знает, — с усмешкой отозвался Эль Сасердоте и коротко переговорил с французом. — Это лейтенант инженерных войск, капитан, а по специальности понтонер.

— Строитель понтонных мостов?

— Именно.

— Скажите им бросить оружие и отойти к реке. — Шарп обернулся. — Пэт? Возьми пятерых и посторожи этих чертей.

— Уже исполняю, сэр.

Эль Сасердоте повернулся к мальчику, укрывшемуся под пушкой, наклонился и заговорил с ним по-французски, но в ответ послышались лишь рыдания.

— Пусть присоединяется к остальным пленным, — сказал Шарп.

— Не думаю, что он может двигаться, — ответил Эль Сасердоте и обнял мальчика за плечи. Он погладил его по спине. — D’où venez-vous?[38]

Мальчик что-то пробормотал в ответ, и высокий священник успокаивающе погладил его по лбу.

— Quelle paroisse est-ce?[39]

Мальчик снова что-то пробормотал, и Эль Сасердоте продолжил тихо говорить с ним.

— Et ta mère est là?[40] — спросил он, утешая юношу правой рукой. — Votre nom?[41] — спросил он, и когда мальчик ответил, священник, к удивлению Шарпа, вытащил из-за пояса длинный нож и, все так же поглаживая мальчика, вонзил клинок ему глубоко в грудь. Мальчик лишь раз судорожно дернулся и откинулся назад.

— Что? — спросил Шарп, когда священник выпрямился, вытер кинжал и убрал его обратно в ножны. Эль Сасердоте улыбнулся и достал из подсумка маленький блокнот с обрубком карандаша. Он что-то написал на чистой странице.

— Бедный мальчик был обречен. Убить его было самым милосердным, что я мог сделать, но сперва он сказал мне свое имя, откуда он и из какого прихода. Я напишу священнику его прихода и попрошу передать матери, что ее сын умер храбро и быстро.

— Он мог бы выжить! — возразил Шарп.

— Со сломанным позвоночником? Не думаю. Что бы вы сделали с лошадью, у которой на поле боя сломан хребет?

— Прикончил бы побыстрее.

— И почему с животными мы обращаемся лучше, чем с людьми? Иногда все, что может сделать священник, лишь ускорить путь души в иную жизнь. — Он перекрестился. — А теперь я должен позаботиться об остальных раненых.

— Думаете, письмо дойдет до Франции? — крикнул Шарп вдогонку священнику.

— У церкви свои пути, майор, — ответил Эль Сасердоте и опустился на колени рядом с человеком, которому камнями раздробило ноги.

Шарп заметил, что во всех орудиях, направленных на запад, в запальных отверстиях торчат трубки. Он выдернул их и швырнул в темноту за частокол. Его люди, казалось, ничуть не тронутые бойней, уже обыскивали вражеских мертвецов в поисках добычи. Он увидел, как Макколл перерезал кому-то горло своим штыком-тесаком, и предположил, что это был акт милосердия. Хэгмен вспарывал полы пропитанного кровью синего мундира, осторожно извлекая зашитые там мелкие монеты.

— Всего лишь серебро, мистер Шарп, — сказал он, заметив взгляд Шарпа, — но на вино хватит! Что делать с мертвыми?

— У нас есть пленные, Дэн, они и похоронят своих.

— В реку их пошвырять, — сказал Хэгмен, — быстрее будет.

— Может, и так, — ответил Шарп.

— Только меня в реку не швыряйте, мистер Шарп, — с усмешкой сказал Хэгмен. — Хочу, чтобы меня похоронили как положено, с моей винтовкой.

— Ты что, в дьявола стрелять собрался, Дэн?

— А я в раю буду, мистер Шарп. Наш пастор говорит, собаки в рай попадают, а где собаки там и добрая охота.

— Полагаю, я этого никогда не узнаю, Дэн.

— Узнать что? — вмешался ирландский голос.

— Майор, — сказал Шарп, увидев выходящего на свет огня майора Хогана.

— Узнать что, Ричард?

— Есть ли охота на небесах.

— Отменные лисы и великолепные гончие, не сомневаюсь. Не то чтобы ты за ними погонишься, Ричард, а вот в аду найдешь вдоволь добрых драк. Тебе понравится. — Хоган обнял Шарпа за плечи и повел к реке. — Гордишься собой?

— Не очень.

— Чертовски действенно, этого не отнять, но, возможно, излишне. Я все же думаю, они бы сдались. Ты кого-нибудь потерял?

— Ни одного человека.

— Тебя ведь Счастливчиком зовут, не так ли? Пленные есть?

— Внизу, у реки. Пэт их сторожит.

— Хочу перекинуться с ними словечком, прежде чем вернусь к Говарду с добрыми вестями. — Хоган хлопнул Шарпа по спине, несколько сильнее, чем тот ожидал. — Молодец, Ричард!

Хоган пошел к реке, а Шарп направился к хижинам, ни одна из которых не пострадала от камнепада. Сквозь щели в наспех сколоченных деревянных стенах пробивался свет. Вдруг из хижины, пристроенной к исполинской стене моста, донесся крик. Шарп распахнул дверь и увидел, что партизаны Эль Сасердоте уже внутри и методично вырезают французов, искавших там убежища.

— Стоять! — взревел он.

Крик повторился, и Шарп, протолкнувшись сквозь толпу, увидел партизана, сдергивающего одеяло с молодой женщины. Одеяло было всей ее одеждой. Она цеплялась за него, пытаясь укрыться от нападавшего. Палаш все еще был у Шарпа в руке, и он вонзил его острие в ягодицу партизана. Тот резко обернулся, сверкнув длинным ножом, и яростно бросился на Шарпа. Шарп резким ударом палаша вправо отбил руку партизана, а затем врезал ему в лицо гардой-диском, отшвырнув назад. Партизан рухнул на свою жертву, обильно кровоточа из раздробленного носа. Шарп добавил жестокий удар ногой в пах, затем рывком поднял его на ноги и отшвырнул в сторону.

— Тебе следовало его убить, — внезапно появилась за спиной Шарпа Тереза. — Может, я убью.

— Валяй, — сказал Шарп. Партизан свернулся клубком, выронив нож и обхватив руками пах. Тереза подобрала нож, проверила острие большим пальцем и улыбнулась перепуганному мужчине.

— Yo soy La Aguja[42], — тихо сказала она. Тот заплакал, умоляя о пощаде. Тереза плюнула в него. — Llévatelo![43] — прорычала она его съежившимся товарищам, и те послушно уволокли его из хижины. — Я здесь не для того, чтобы убивать испанцев, — объяснила она Шарпу, — если только они не предатели. — Она приказала остальным партизанам убираться из хижины. — Эти бедные девочки остаются здесь, — сказала она, и Шарп увидел, что среди двух десятков набитых соломой мешков, служивших постелями, было еще четыре молодые женщины. Все они выглядели до жалости юными, все были напуганы и одеты лишь в тонкие, убогие одеяла, которые они прижимали к себе, пытаясь сохранить остатки стыдливости. — Оставь меня с ними, — сказала Тереза.

Шарп вышел и обнаружил снаружи Джо Хендерсона.

— Постой на страже у этой двери, Джо, и никого не впускать, кроме меня или майора Хогана.

— Офицерская территория, мистер Шарп?

— Она самая.

— Это их бордель?

— Девки были у них в плену, Джо. Это не совсем то же самое, что у Фло Бейли в шорнклиффских казармах.

— Мне цены Фло никогда не были по карману, мистер Шарп.

— С теми деньгами, что ты уже наворовал, Джо, ты можешь позволить себе всех девок Фло. Просто никого не пускай в хижину. — Шарп увидел Эль Сасердоте, который стоял между двумя огромными двадцатичетырехфунтовыми орудиями и разговаривал с дюжиной своих людей. Шарп вложил палаш в металлические ножны и подошел к высокому священнику.

— Наша цель! — приветствовал Шарпа Эль Сасердоте, указывая на запад, в сторону форта Наполеон, что маячил на своем холме в свете полумесяца.

— Снаряд долетит так далеко? — спросил Шарп.

— Легко! — Эль Сасердоте вгляделся в далекий форт. — Мы смотрим на его западную стену, а генерал Говард, я думаю, будет штурмовать южную?

— Уверен, что так. Если он пойдет на западную стену, то окажется в пределах досягаемости орудий форта Рагуза.

— Тогда мы будем стрелять по западной стене. Сомневаюсь, что мы нанесем большой урон, но это должно побеспокоить французов на валах.

— Боюсь, я тут с одним твоим человеком не поладил.

— Я слышал. Не бери в голову. Ты преподал ему урок, и я в долгу перед тобой. — Эль Сасердоте с волчьей ухмылкой повернулся к далекому форту. — Так и тянет выстрелить прямо сейчас.

— Не надо, падре. Давай не будем больше тревожить их сон.

К этому времени, прикинул Шарп, первые беглецы после его атаки на лагерь уже должны были добраться до форта Наполеон, и их рассказы о смерти, сыплющейся с небес, заставят гарнизон содрогнуться от ужаса. Теперь они знали, что британские силы близко, и Шарп сомневался, что многим французам удастся поспать. Большинство не сомкнет глаз от страха, а другие будут готовить форты к осаде. У орудий на валах уже наверняка складывают готовые боеприпасы, а за главными воротами, что смотрят на юг, возводят баррикаду на тот случай, если британцы разнесут их ядрами и хлынут в пролом со штыками наперевес.

Шарп взобрался на ближайшую амбразуру и уставился на темный силуэт форта Наполеон вдали. Солдаты наверняка таскают на валы камни, чтобы швырять их на штурмующих, карабкающихся по лестницам, а сами штурмующие уже сейчас пробираются через холмы к форту. Для людей Говарда это будет долгая ночь, а на рассвете их ждет кровавый бой.

Он все еще смотрел на форт, когда с его западного вала выстрелила пушка. Внезапно полыхнуло пламя, тут же скрывшись за дымом, и Шарп стал ждать, куда упадет снаряд. Пушка стреляла в сторону захваченного лагеря, но Шарп сомневался, что снаряд долетит. Он прикинул, что двенадцатифунтовки слишком тяжелы для установки на верхнем бруствере, и предположил, что самыми тяжелыми орудиями, которые можно было практично использовать на верхней ступени форта, были восьмифунтовки. Все еще грозные, но меньше и легче. Стволы, должно быть, сняли с лафетов, подняли на вал и установили на гарнизонные станки, которые поглощали большую часть отдачи.

Звук выстрела донесся раньше, чем упал снаряд. Это был глухой, резкий звук, заполнивший долину Тахо. Шарп ждал, когда услышит падение ядра, но ничего не услышал. Зато потом, ярдах в трехстах от лагеря, раздалось шипение, и мгновение спустя вспыхнул яркий огонь.

— Зажигательный снаряд, — раздался голос майора Хогана прямо за спиной Шарпа. — Негодяи хотят посмотреть, что тут произошло.

Французские канониры выстрелили зажигательным снарядом. Это был снаряд, похожий на картечь, но начиненный скипидаром, серой и другими горючими веществами. Когда огонь по фитилю добирался до смеси, она вспыхивала и горела несколько минут, освещая пространство в двадцать-тридцать ярдов вокруг.

— Эти черти и так уже видели, что происходит, огня тут хватало, — проворчал Шарп, — да и луна светит.

— Но теперь они боятся, что мы начнем отсюда атаку пехоты. — Второй зажигательный снаряд упал чуть левее первого, и два яростных костра осветили лишь пустое пастбище. — Может, теперь эти ублюдки снова лягут спать, — сказал Хоган и показал Шарпу французский кивер. — Таких ты еще насмотришься, — сказал он.

Шарп поднес кивер к лунному свету и увидел на нем сложную медную бляху. Очевидно, такую же, что озадачила его, когда он разглядывал ее в подзорную трубу. На бляхе красовался большой французский орел, а под ним была цифра 4.

— Еще один батальон?

— 4-й Иностранный полк, из пруссаков. В основном они стоят гарнизоном в форте Рагуза, но роту прислали сюда охранять инженеров после того, как ты перебил троих их офицеров.

— Мы сражаемся с пруссаками? — удивленно произнес Шарп.

— Стойкие солдаты, Ричард, хотя, вероятно, не слишком горят желанием сражаться за французов, — сказал Хоган, — но Бонапарту нужны войска, и он требует их от германских государств. Эти черти, скорее всего, переметнутся на нашу сторону, если вежливо попросить.

Два зажигательных снаряда догорели, и больше выстрелов от защитников форта Наполеон не последовало. Хоган забрал кивер у Шарпа и отогнул бляху.

— Я, пожалуй, вернусь, Ричард, и скажу генералу, что ему нечего опасаться с правого фланга.

— А мы остаемся здесь?

— Ты захватил это место, тебе его и держать. — Он указал на вторую хижину, которую Шарп еще не осматривал. — Та лачуга набита инструментами французских инженеров. Придержи их, Ричард.

— Будет сделано, сэр.

— Они гораздо лучше тех, что выдают нам, так что я хочу забрать все.

— Они будут ваши, сэр.

— Тогда оставайся здесь и наслаждайся представлением, — Хоган взглянул на полумесяц, — думаю, до рассвета часов пять. Поспи немного, Ричард.

— Постараюсь, сэр, — сказал Шарп, но знал, что отдыха ему не будет. Люди Эль Сасердоте теперь несли караул по периметру лагеря, а Патрик Харпер с еще полудюжиной стрелков охранял сорок шесть пленных у кромки воды. Харпера нужно было сменить, чтобы он и его отряд могли поспать пару часов, а другого сержанта у Шарпа не было, так что он решил, что сам будет надзирать за пленными до рассвета.

— Я сменю тебя где-то через час, — сказал он Харперу, — и одолжу твою игрушку.

Харпер вскинул семиствольное ружье.

— Она их до чертиков пугает, сэр. А они ведь немцы, этих парней так просто не напугать.

— Ты и твои люди сможете поспать пару часов, — продолжал Шарп. — В хижине, что ближе к мосту, есть соломенные тюфяки.

— Там, где девчонки?

— Они неприкосновенны, Пэт.

— Разумеется, сэр. — Харпер помолчал. — А чем мы займемся на рассвете?

— Будем смотреть, как бедолаги карабкаются по лестницам, Пэт.

— Мы ведь не собираемся сами по ним лезть, а, сэр?

— У меня не было приказа, а майор Хоган сказал, что нам следует оставаться здесь.

— Слава Господу за это, сэр. Ненавижу лестницы.

— Я тоже, Пэт. Поверь, я тоже.

Из форта Наполеон выпустили еще несколько зажигательных снарядов, на этот раз на юг, в сторону деревьев, густо росших на склонах над фортом. Яркое пламя вспыхнуло, но не обнаружило никакого движения. Тем не менее французы явно нервничали и ждали атаки. Вот тебе и внезапность, подумал Шарп и на удачу коснулся эфеса своего палаша. Свиньи по лестницам не лазают.