Почти в то же время, когда в «Суйхэй симбун» появилась женская колонка, группа женщин (многие из которых были бураку), работавших на текстильной фабрике в Кайбане, районе деревни Канбэ, к югу от города Мацусака, начали организовываться для борьбы против условий труда в компании «Мацусака момэн», основанной в 1886 году. Они отвергли предложение компании об увеличении объема работы при сохранении прежнего уровня оплаты, объяснявшееся рецессией в легкой промышленности. В газете «Исэ симбун» сообщалось, что 30 работниц ткацкого цеха собрались у соседнего буддийского храма Кайэйдзи в 5 часов вечера 30 мая 1924 года, чтобы обсудить понижение компанией их реального заработка.

И хотя местная газета лишь мельком упомянула об этой акции, сообщив, что администрация компании убеждала женщин вернуться на следующий день к работе, сам факт собрания за пределами фабрики был серьезным шагом к разрушению физических и психологических барьеров, воздвигнутых компанией для ограничения их свободного передвижения. Компания была печально известна тем, что запрещала своим рабочим даже покидать общежития, если они не шли на работу. А сбор для обсуждения действий против своего работодателя был сравним с несанкционированной акцией[259].

Мужество, которое потребовалось 30 молодым работницам, чтобы собраться и выразить свое несогласие, восхищает автора этой короткой заметки. В статье ничего не сказано о том, кем и какие давались обещания (или угрозы) или какие действия, только что придуманные или тщательно спланированные, побудили женщин вернуться к работе следующим вечером. Ответы на эти вопросы, бесценные для понимания условий появления, а также продолжительности и силы данного политического выступления, не отражены в скудных записях об этом (не)событии. В конце концов, подобная акция группы безымянных женщин-работниц, которая закончилась то ли победой, то ли поражением, вряд ли могла попасть в исторические анналы классовой борьбы. Как строились отношения, достигались компромиссы, росло доверие; вырабатывался общий язык, пока каждая обдумывала, как на ее благополучии и, возможно, безопасности скажется политика компании; как они достигли согласия о совместных действиях и каким испытаниям подверглись их отношения перед лицом открытой конфронтации с администрацией фабрики неподалеку от храма Кайэйдзи – все эти вопросы не интересовали репортера из «Исэ симбун».

Смысл заметки был не в том, чтобы признать действия женщин незаконными. Скорее, она являлась лишь небольшой иллюстрацией к большому рассказу о рецессии, охватившей легкую промышленность префектуры. Забастовка упоминалась для демонстрации бедственного положения «фабричных девушек», и использованный язык экономической рациональности был призван частично осудить политику компании. В конце концов, их действия вписывались в общую логику статьи о проблемах, с которыми сталкивалась легкая промышленность: говорилось, что увольнение более половины из 200 работников компании и ухудшение условий труда для оставшихся неправильны и незаконны и что женщины высказали свое несогласие с таким к себе отношением. Заканчивалось же все тем, что читателей предупреждали: малые и средние текстильные фабрики просто не переживут этот спад[260]. 30 молодых женщин были всего лишь дополнительным штрихом к общей картине кризиса в отрасли.

Рассматривая действия работников и компании в парадигме логики капитала, статья нивелирует то, что потребовалось 30 женщинам, дабы решиться на этот шаг, который я воспринимаю как стремление разрушить мир, подвергавший их тройному угнетению. Слово «незаконный» указывает на некритическое восприятие мира, который поддерживается существующим правопорядком, но только употребив его, автор мог признать действия ткачих из компании «Мацусака момэн» справедливыми и обоснованными[261]. Описание собрания как выражения неудовольствия фабричных рабочих отделило протест в Канбэ от актов борьбы за общественную собственность в Асаме. Важных связей между, казалось бы, разрозненными актами неповиновения, которые происходили в обществе, основанном на утроенном страдании женщин-бураку, никто не замечал.

«Родо симбун», печатный орган Японского совета профсоюзов (далее – «Хёгикай»), отделившийся от «Содомэй» – японской федерации труда в 1925 году, вносит небольшие коррективы в эту дискуссию[262]. Освещение событий начинается с указания на тот факт, что руководитель компании, Сирацука Дайсабуро, был одним из крупнейших землевладельцев в Мацусаке. Газета напоминала читателям, что многие стычки в деревне Канбэ, где находилась фабрика, были связаны с трансформацией Мацусаки и ее окрестностей, вызванной ускоренным развитием железнодорожной инфраструктуры после Первой мировой войны[263]. В то время как Сирацука только выигрывал от роста цен на землю, арендаторы жилья и фермеры-арендаторы не выдерживали этого роста. Они создавали союзы арендаторов и присоединялись к уже существующим аналогичным структурам. В начале 1922 года 93 фермера-арендатора из Мацусаки потребовали вдвое снизить арендную плату, установленную Сирацукой. Конфликт был улажен в ходе переговоров, к которым подключились различные официальные лица и глава полиции, но лежащие в его основе противоречия никуда не делись[264]. Сирацука продолжал набивать свои карманы, в том числе за счет коммерческого преимущества, полученного принадлежащей ему железнодорожной компанией «Мацусака кэйдэн», которая упрощала перевозку продукции его фабрики из Канбэ на станцию Мацусака, откуда она доставлялась потребителям в Токио, Осаке, Киото, Нагое, Корее и Маньчжурии[265]. Согласно тексту в «Родо симбун», позиция Сирацуки как железнодорожного оператора, крупного землевладельца и собственника фабрики не позволяет рассматривать требования фабричных работниц об улучшении условий труда отдельно от более ранних требований фермеров-арендаторов, включая требование доступа к общинным землям, эхом отозвавшегося по всему региону. Основными организаторами, стоявшими за этими требованиями, были мужчины и женщины из бураку – члены местных отделений «Суйхэйся». По мере промышленного развития Канбэ и роста цен на землю, «Суйхэйся», «Нитино» и связанный с «Хёгикай» Объединенный профсоюз Миэ (основанный в январе 1925 года) начали координировать свою деятельность[266].

30 ткачих, покинувших фабрику 30 мая 1924 года, вернулись к работе на следующий вечер после акции, но напряженность, которая стала ее причиной, только усугубилась с возникновением упомянутых организаций. Статья в «Родо симбун» под заглавием «Компания, которая медлила с выполнением своих обещаний, наконец-то сдалась» рассказывает, как конфликт, возникший в декабре 1925 года между компанией и работницами на фабрике в Кайбане, перерос в двухдневную забастовку в конце марта следующего года[267]. Как и в случае с акцией у храма Кайэйдзи в марте 1924 года, опубликованные данные о забастовке марта 1926 года весьма скудны – даже в статьях и докладах Объединенного профсоюза Миэ, который оказывал организационную и материальную помощь бастующим.

Большинство требований забастовщиц, которые в конечном итоге были удовлетворены в конце марта 1924 года, не отличались от тех, которые выдвинули ткачихи двумя годами ранее. Это было впечатляющее достижение, особенно учитывая, что произошло это до начала полноценной деятельности отделений «Суйхэйся» в деревне Канбэ. Нет сведений о том, участвовал ли кто-нибудь из 30 женщин в собрании «Суйхэйся» в соседнем округе Уэкава, которое проводилась в честь возобновления работы местного отделения 16 октября, или забастовщицы были вдохновлены предыдущими успехами арендаторов в борьбе за снижение ставок с землевладельцами (в число которых входил и их босс, Сирацука)[268]. Мы также не знаем, присутствовала ли хоть одна из этих женщин на первом собрании весной 1924 года. Но мы знаем, что забастовка 1926 года стала результатом длившихся по меньшей мере четыре месяца переговоров с компанией, ее проведение подстегнули нарушенные общения повысить качество питания и увеличить зарплаты, увольнение двух сотрудников и публичное заявление президента компании, что его станки более ценны, чем работницы. Забастовке также способствовали постоянные издевательства со стороны управляющего фабрики, Сахары, чье увольнение было одним из 19 требований, которые женщины предъявили компании в начале забастовки 27 марта.

В заявлении, выпущенном бастующими, их акция описывалась как борьба против «капиталистов, которые эксплуатируют рабочих и хотят, чтобы мы вечно были в подчинении». Далее декларировалось: «мы начали забастовку с 19 требованиями, чтобы побороть компанию и защитить наше право на существование»[269]. Их требования полностью отвергали заявление президента компании во время переговоров о большей ценности машин по сравнению с телами нанятых рабочих. Улучшение питания, в том числе добавление перекусов два раза в день, организация развлекательных мероприятий и увеличение компенсаций сотрудникам, увольнение жестокого надзирателя – все это было направлено не только на то, чтобы изменить подходы к расчету стоимости требуемой рабочей силы, но и на предоставление работницам большего количества времени на отдых, восстановление сил, духовное и физическое развитие. Выдвинутые требования продемонстрировали тотальное неприятие отношения к людям как к бездушным, легко заменяемым единицам рабочей силы, круглосуточно обслуживающим машины.

Не менее шести организаций со всей страны оказывали моральную, физическую и финансовую поддержку бастующим[270]. Статьи в «Родо симбун» и «Миэ номин симбун», газеты, связанной с отделением «Суйхэйся» в Миэ, описывают, как местные организации мобилизовали своих членов для поддержки. Последняя упоминала, что ближайшее отделение Союза японских фермеров в Хино немедленно направило бастующим 120 кг риса. Члены объединения фермеров-арендаторов из соседних деревень также оказывали материальную поддержку[271]. «Родо симбун» писала, что, как только члены Национального союза пролетарской молодежи узнали о срыве переговоров, они поспешили в Кайбану и разместили перед фабричными воротами временный штаб, где 800 человек, включая 120 женщин из Женского комитета союза пролетарской молодежи, оставались на посту до тех пор, пока не возобновились переговоры. Их численность обеспечивала защиту, позволившую бастующим передать свои условия компании, выступить с речью на фабрике и объявить о победе на второй день забастовки[272]. Солидарность, проявленная «Суйхэйся» и ее сторонниками в Канбэ, а также за ее пределами (включая Мацусаку), которые материализовались перед хорошо охраняемыми воротами компании, позволила забастовщикам трансформировать фабрику из места эксплуатации, издевательств и заточения в трибуну, с которой они могли обращаться к своим соратникам, товарищам и сестрам.

Победа на фабрике «Мацусака момэн» в Кайбане была скоротечной – в последующие годы компанию неоднократно уличали в снижении заработной платы и нарушении фабричных законов о запрете работы в ночное время. Тем не менее не стоит недооценивать произошедшее. Забастовка побудила рабочих всего округа, в котором находилась фабрика, а также за его пределами, к самоорганизации в последующее десятилетие[273]. В период с 1926 по 1930 год конфликты между арендаторами и арендодателями, школьные протесты, фабричные забастовки, первомайские демонстрации и другие проявления борьбы размыли границы между жителями, рядовыми членами и лидерами профсоюзов рабочих и фермеров-арендаторов, политических партий и организаций вроде «Суйхэйся», которые их представляли. Люди, принимавшие участие в этой борьбе, как и их собратья в Асаме, понимали, что законодательство – даже закон об арбитраже для арендаторов, который был разработан якобы для более справедливого рассмотрения судами споров с более богатыми и влиятельными оппонентами, – существовало для укрепления статуса-кво. Они мобилизовались соответствующим образом[274]. В конце десятилетия возникла новая политическая категория – безработные. Это сигнализировало о коллективном неприятии условий, с помощью которых капитал эксплуатировал их как рабочих, женщин и буракуминов.