Категория «работа по дому», точное определение которой прояснилось между двумя войнами, полностью исчезает из пятой редакции опроса фермерских хозяйств с 1 марта 1942 года. В том же году для сбора данных ввели единый «Лист учета сельскохозяйственного управления и счетов домовладения». Новый формат позволил собрать в сжатой форме только самые важные данные, которые требовались министерству от фермеров в пору тотальной войны. Таким образом, всего за два десятка лет опросы помогли государству превратить аграрные деревни в поставщиков ресурсов для военной машины, концом которой должна была стать либо полная победа, либо полное уничтожение. Отмечая данный эффект бумеранга, хочу добавить, что ойкономический проект по защите мелких фермеров стал возможен только благодаря гиперэксплуатации или вытеснению расово и гендерно дискриминируемых жителей и коренных народов Японской империи. Их истории напрочь отсутствуют в анализе любых текстов о «японском фашизме в сельской местности», потому что этих людей игнорировали и продолжают игнорировать, даже несмотря на то, какую важную роль они играли в национальном сельском хозяйстве.

Как нам относиться к исчезновению категории работы по дому в контексте мобилизации населения на тотальную войну? Какова, например, связь между этим исчезновением, созданием в японских вооруженных силах специальных мест для сексуального «поощрения» солдат (где работали преимущественно женщины из «формальных колоний» империи, продолжавшей захватывать все новые части Азии и Тихоокеанья) и усилением других форм массовой экспроприации результатов труда? Как государственный проект по установлении автаркии, претворивший в жизнь, по выражению Уно, экономически невозможное, но политически необходимое, привел к тому, что респектабельная буржуазия (по Сезеру) стала идти одним курсом с членами СС? Кто был списан со счетов в ходе этого процесса? Как люди, считавшиеся отбросами и в деревнях, и за их пределами, отказывались считаться с этим клеймом? Как я могу рассказать их историю коллективного отказа от навязанных системой образования правил поведения, которые помогли впечатать колониальное мышление в самое сердце нации, даже если этот отказ не привел к рождению революционного или антиколониального движения? Ответам на эти вопросы я и посвящаю следующие шесть глав.