Несмотря на усилия министерства по превращению мелкого фермерского хозяйства в материально-идеологическое ядро нации, данная категория избежала множества негативных ассоциаций, например, с семьей, у критиков патриархии и национализма. Ее весьма однозначно определяют как группу людей, разделяющих между собой жизненное или рабочее пространство, где производится сельхозпродукция, а также размножение людей и животных, вовлеченных в это производство. Проведенный опрос обнаруживает двойственную структуру фермерского хозяйства, в котором семья, его привилегированная сердцевина, включает в себя членов, чья функция по отношению к обществу – не единственная, но главная – обеспечивать «генофонд нации». Иначе говоря, в то время как семья способна мобилизовать мощную антикапиталистическую фантазию о том, как выразился философ Тосака Дзюн, что «размывает саму сущность системы сегодняшнего развитого монополистского капитализма», взывая к вневременному горизонтальному сообществу людей, объединенных в семью-нацию императора, фермерское хозяйство удовлетворяет потребность государства контролировать время в настоящем и легализовать свой режим частной собственности[149]. Чтобы сохранить отрасль после Первой мировой войны, требовалась семья, которая являла собой трансисторическую, естественную связь с мифическим прошлым, и мелкое фермерское хозяйство, которое объединяло людей на территории (в пространстве проживания и рисовых полей) и во времени (в ритмах и ритуалах ежедневного быта). Каждый должен был выполнять свою функцию для воспроизводства себя – и всей нации.
Опрос фермерских домовладений демонстрирует, как данная двойственная структура работала на практике. И это – лишь одно из множества исследований, докладов и анкетирований, проведенных различными министерствами и исследовательскими институтами после Первой мировой войны в ответ на масштабные социально-экономические преобразования в метрополии[150]. Дополненное исследование 1921 года состояло из трех частей. В первую входил исчерпывающий опрос фермерских хозяйств, состоявший из усредненных данных по стране, основанных на трех типах хозяйствования: земледельца, владеющего своей землей, полувладельца-полуарендатора и арендатора. Вторая часть включала лонгитюдный анализ экономики фермерских хозяйств на протяжении двух десятилетий, а третья – учетные книги, куда хозяйства вносили записи в течение одного фискального года[151]. Всеобъемлющий характер третьей части указывает на степень «подушного самоконтроля», который власти страны считали необходимым для превращения фермерских домохозяйств в производственные единицы с помощью новых методов взаимодействия и учета.
Учетные книги, которые проанализированы в данной работе с целью показать, насколько они были важным ойкономическим инструментом, были предоставлены одним из 180 опрошенных в 1921 году хозяйств. Эти книги вело хозяйство полувладельца-полуарендатора, возделывавшего поля риса и других культур, а также лесов общей площадью 6 565 м2[152]. Большую часть производимой им сельхозпродукции составлял рис, но также выращивались ячмень, соя, овощи и чай. Хозяйство состояло из восьми членов семьи: глава домовладения (49 лет), его жена (46 лет), старший сын (25 лет) и его жена (24 года), двое их детей (1 и 4 года), второй сын (20 лет) и отец главы дома (80 лет). Кроме членов семьи, по хозяйству помогали три неназванных работника, которым платили продуктами за присмотр за детьми, сбор чая и посадку семян. От участников опроса требовалось вести шесть журналов в течение года: журнал собственности, дневник рабочего времени, ежедневную тетрадь, перечень цен, ежедневный кассовый журнал и ежедневный журнал неденежных расчетов. При анализе всех показателей вместе можно быстро получить представление о социально-экономической жизни одного конкретного фермерского хозяйства, уровень которого Министерство сельского хозяйства сочло немногим «выше среднего» в сравнении с другими хозяйствами такого же рода. При критическом рассмотрении трех из шести журналов через призму ойкономики можно представить себе умственную и физическую работу, которую люди вели для содействия социальному воспроизводству – и это весьма прямолинейно отделяло членов семьи от «аутсайдеров».
А. ДНЕВНИК РАБОЧЕГО ВРЕМЕНИ
От участников опроса требовалось ежедневно вести подсчет рабочих часов каждого из домочадцев, включая наемных работников и животных, затраченных на определенные задачи: сельскохозяйственный труд, работа по дому и вспомогательные промыслы. Это давало чиновникам министерства достаточно верное преставление о том, как между домочадцами распределялось рабочее время, а также снабжало их данными, которые они затем использовали для расчета суммарного количества рабочих дней на одно фермерское хозяйство в среднем по стране.
В дневнике рабочего времени данного домохозяйства за 1921 год рабочее время разбивается следующим образом: глава семьи трудился суммарно 330 часов, из которых 93% посвящалось сельхозработам; его жена трудилась суммарно 291 час, из которых 81% посвящался домашней работе; старший сын трудился в целом 305 часов, из которых 91% приходился на сельхозработы; его жена трудилась в целом 352 часа, из которых 72% приходилось на домашнюю работу; их младший сын работал в целом 262 часа, из которых 66% приходилось на сельхозработы, 24% – на занятия вспомогательными промыслами и 10% – на работу по дому[153]. Количество труда, выполнявшегося наемными работниками, было достаточно небольшим: женщина, присматривавшая за детьми старшего сына, работала 19 часов за более чем 40 дней. Также в дневнике зафиксированы 72 часа, которые трудилась корова за те же 40 дней[154].
Министерство предписывало превращать эти часы в суммарное количество рабочих дней, основываясь на вышеупомянутой метрике трудоспособности[155]. Данная категория, впервые появившаяся в японском языке как перевод выражения экономиста Николаса Пирсона «усердие и трудоспособность работника», была позже изменена на «емкость труда» в работе 1958 года авторства Оцуки Масао, преподавателя Сельскохозяйственного факультета Университета Киото, называвшейся «Бухгалтерский учет для семейной фермы»[156]. Такая категоризация присваивала разную ценность производительности труда каждого члена домохозяйства в зависимости от пола, возраста, дееспособности и региона проживания. Она служила коэффициентом для конвертации реально затраченного рабочего времени каждым домочадцем в скорректированные данные, показывающие суммарное количество отработанных дней. В опросе 1921 года благодаря этой конвертации вывели средние показатели оплаты труда в день по типу домовладения, т. е. в соответствии с его чистыми сельскохозяйственными активами[157]. Учет всех видов труда с использованием абстрактного часа сгладил различия между качеством и интенсивностью различных работ, выполнявшихся членами домовладения, а категория производительности труда теперь применялась для оценки рабочего времени в зависимости от пола и возраста каждого домочадца. Рабочий дневник показывает, что японские женщины, которые трудились непропорционально много для социального воспроизводства, а также вели финансовые дела хозяйства (которые в опросе классифицировались как «работа по дому»), не оценивались на равных с мужчинами. Судя по методике расчетов, использованных в опросе, производительность женского труда составляла в лучшем случае 80% от мужского.
Б. ТЕТРАДЬ ДЛЯ ЗАМЕТОК
В этой тетради респонденты могли кратко описывать важные дела, которыми занимались члены домовладения. Уже знакомая нам семья в 1921 году перечисляет 122 пункта, которые дали министерству возможность увидеть социально-экономические перипетии, происходившие в жизни домочадцев[158]. Например, мы узнаем, что семья оплачивала шлифовку выращиваемого ей риса, покупала сладости к первому походу своего младшего внука в синтоистский храм, занимала средства для покупки древесного угля, возила дрова собственной заготовки на продажу в город, иногда нанимала няню, продавала куриные яйца (достаточно регулярно), наняла двух женщин для помощи в сборе чая, сдавала корову в аренду соседу, закупала листья шелковицы для шелкопрядов и приобрела в рассрочку «западный» станок для плетения канатов.
В. КАССОВЫЙ ДНЕВНИК
В журнал ежедневного кассового учета вносились подробные данные о денежных расходах и доходах, которые разбивались на «связанные с сельским хозяйством», «работу по дому» и «прочие». Эти записи предоставляли министерству информацию о финансовых взлетах и падениях домовладения в течение года – здесь видим подарки гостям, счета за электричество, сладости в благодарность, депозиты на многочисленных банковских счетах, открытых на двух сыновей хозяина, сигареты, налоги, отправка письма через почтовое отделение, доход за помощь в транспортировке риса, подарки соседским детям и помощникам по хозяйству, получали доходы от инвестиций в рыбную промышленность и пр. За 1921 год данное домовладение предоставило всего 478 записей за 222 дня[159]. Этот детальный отчет о доходах и расходах дал чиновникам беспрецедентный доступ к каждодневной жизни разных членов домовладений, уравняв все финансовые транзакции – неважно, было это 20 сэн[160] соседскому ребенку или восемь иен деревенского налога – в одной категории «денежные операции».
В кассовом дневнике не было категории «заработной платы» или чего-либо подобного. Зато была компенсация членам семьи за работу на рисовых плантациях, в поле или дома, которая записывалась как «выплата». В течение календарного года общая сумма компенсаций, выплаченных домочадцам, составляла 78,5 иены, из которых 41 иену (52%) получил 20-летний младший сын. Старший сын получил 25 иен, а его жена – 11, десять из которых – в качестве единоразовой выплаты перед возвращением в родительский дом на январские каникулы. Главе дома единоразово выплатили полторы иены в августе на посещение буддистского празднования. Само существование этой категории выплат, записывавшихся как «прочие расходы» и делавшихся не за сделанную работу, а в качестве одноразовых подарков из запасов хозяйства, нивелировало идею о том, что работу членов фермерских хозяйств нужно считать оплачиваемым трудом – именно в тот самый момент, когда организации арендаторов выдвигали это требование в своей борьбе. Воспользовавшись тем, что количество переработок увеличивалось, а потребления – уменьшалось, государство стало считать затраченное членами домохозяйства рабочее время неоплачиваемым и потенциально неучитываемым.
Деятельность не-членов семьи домовладельца также заносилась в ежедневный кассовый журнал. Рабочее время и выплаты постоянным и сезонным работникам, а также поденщикам и проживающим в доме помощникам тщательно записывались, но их расходы нигде не учитывались[161]. При том что эти люди являлись неотъемлемой частью хозяйства, их потребление, ежедневная активность и благополучие не представляли никакого интереса для министерства. Опрос фермерских хозяйств делал имплицитное заявление: те, кто работал на чужие семьи, считались не полноправными активными участниками экономического процесса, а простыми исполнителями – как скот и другие животные, игравшие второстепенную роль в чужом домохозяйстве. Их судьбы еще более туманны, потому что учетные формы не требовали никакой другой информации, кроме как об их рабочем времени, классификации, половой принадлежности, работоспособности и условий компенсации.