В 2009 году мы оказались в небольшом городке под Лос-Анджелесом, где проходил «Саммит долголетия» – встреча фондов, спонсирующих исследования по продлению жизни. Фонды были в основном американские, и встретились они, чтобы объединить ресурсы и возможности получения финансирования от граждан. Городок назывался Манхэттен-Бич, и название для нового объединения возникло само собой – «Манхэттенский проект». Наш фонд «Наука за продление жизни» выступал, скорее, в роли наблюдателя.
Пафос и взятая тональность несколько пугали. Дэвид Кекич – организатор саммита, глава фонда Max Life – проводил прямую параллель с событиями 60-летней давности: «Тогда все объединились, чтобы победить фашизм, теперь мы должны объединить все ресурсы, чтобы победить старение».
В первые два дня один за другим выступали ученые, представляли свои разработки и бизнес-планы. Эти выступления большей частью были рассчитаны на инвесторов: есть технология воздействия на тот или иной механизм, которую надо довести до состояния препарата или внедрения в практику, организовать клинические исследования и так далее. Все это стоит денег (указывались суммы) и времени (указывались сроки) – как правило, несколько миллионов долларов и 5-10-20 лет. За эти деньги и за эти сроки, если выслушать суммарно всех выступающих, представлявших разные методики борьбы со старением, эта проблема будет решена. Вот эти расчеты, которые были суммированы в конце конференции и которые я сохранила:
«Технологии воздействия на теломеры (остановка клеточного старения) будут доступны через 3-7 лет и потребуют инвестиций в размере $60 млн;
Технологии реставрации иммунной системы – 2 года, $2 млн;
Регенеративная медицина/стволовые клетки – 3 года, $20 млн;
Сохранение тканей и органов – 9 лет, $48 млн;
Победа над деменцией – 3 года, $7 млн;
Митохондриальная медицина – 16 лет, $106 млн;
Искусственный интеллект – 5 лет, $33 млн;
Наномедицина – 28 лет, $1.1-2 млрд;
Реконструкция генома человека – 20 лет, $500 млн – 3 млрд
Итого: $1.887-5.287 млрд
Осуществление программы SENS (отдельно) – 9-15\20 лет, $1 млрд».
После научной программы следовали бесконечные дискуссии: что нужно помимо денег, как заинтересовать политиков, как привлечь голливудских звезд, спортсменов, которые могли бы служить лицом пиар-компании.
Среди публики было много типичных клиенток для будущих технологий, которых можно встретить, пожалуй, только в Калифорнии, особенно в Лос-Анджелесе. Когда смотришь на этих женщин со спины, то кажется, что им от силы тридцать: длинноногие, стройные, большей частью длинноволосые, одетые в мини, – но стоило им повернуться лицом, как тебя охватывал ужас, ужас от несоответствия.
– Этим женщинам под восемьдесят, – шепнул мне Леонид Гаврилов. – Местный стиль омоложения, пока еще внешний, ждут более эффективных средств. Но… переборщили с телом.
Помимо Гавриловых, там были и некоторые другие герои этой книги: Обри, Грегори Фэй, Билл Эндрюс, Алекс Жаворонков. Приехало и много других, которых я встречала раньше или о которых слышала. Мысленно разделила их на две группы – «философы» и исследователи, причем исследователи, которые изучают уже не механизмы, а вмешательство в организм, то, что обещает скорый, либо не такой уж скорый (долгие сроки тоже производят впечатление) эффект и могут заинтересовать инвесторов. Все они, как правило, уже ушли из академической науки и основали частные компании.
Как раз незадолго до той встречи Билл Эндрюс основал Sierra Sciences для более скорого продвижения своего средства, воздействующего на теломеры.
Мы разговорились за ланчем, и он очень увлеченно рассказывал о перспективах другого, «более нового» препарата, предрекая, что еще 2-3 года, и он будет готов для первых клинических исследований. Заинтересовался нашим фондом, поскольку не хотел упускать ни одной возможности финансирования.
– Приглашаю в Рино, это три часа езды на машине, посмотрите наши лаборатории, – уговаривал он.
Я объяснила ему, что моей квалификации не хватит, чтобы оценить все детали.
– Давайте организуем визит ваших специалистов, все за наш счет, это не будет вас ни к чему обязывать, – он был полон энтузиазма.
– С удовольствием, спишемся. – Мне хотелось поговорить с ним о другом. – Расскажите, как вы начинали работать с теломерами и как с помощью воздействия на них победили раковые клетки.
Это была его наиболее значительная работа в науке.
Он с удовольствием рассказал, очень понятно объясняя все нюансы. Потом снова перескочил на будущий препарат, «практически готовый».
– А вы уверены, что все механизмы изучены? Ведь это будет не биодобавка, а вмешательство в гены.
– Мы доводим доклинику (тесты на животных) – всё работает. Если понадобится, буду готов испытать его сам.
Тогда Билл Эндрюс еще не принимал свой «витамин молодости» (или не рассказывал об этом), и у него не было странички в Фейсбуке (еще ни у кого не было), где он сейчас бесконечно публикует свои марафонские фотографии. И почему-то рядом с ним не было Молли Шеридан, которая теперь постоянно сопровождает его. С того дня прошло шесть лет, и он сильно изменился – помолодев внешне, стал более активным, открытым для публики, слегка эпатажным, менее осторожным в оценках и прогнозах. Можно сказать, что он постепенно утрачивал облик лабораторного ученого, приобретая некоторые черты шоумена.
Он культивирует разработку относительно дешевых средств воздействия на теломеры, которые были бы доступны каждому. Чтобы обойти регуляторные барьеры, Билл Эндрюс основал еще одну компанию, которую назвал Defytime Science. Ее штаб-квартира находится довольно далеко, в Новой Зеландии, использует исследовательские лаборатории Университета Окленда и имеет собственные производственные базы.
Пока из готового Билл и его новая компания могут предложить «удлиняющий теломеры» крем для лица с эффектом омоложения кожи до 30 лет. Клинические исследования проводились в Италии, и теперь крем сертифицирован в Европе. На сайте есть забавная фотография Эндрюса, прекрасного генетика: исследователь в белом халате с подчеркнуто серьезным, даже строгим, лицом держит в руке маленькую баночку, которая внешне совсем не отличается от тысяч и тысяч других, продающихся в косметических магазинах.
На следующий день мы встретились на ланче с Алексом Жаворонковым – он был тогда очень худым, в темных очках и, присаживаясь за столик, где мы были втроем вместе с Леонидом и Натальей Гавриловыми, с гордостью сообщил, что всю ночь гнал машину из Сан-Диего и что это была единственная возможность провести переговоры с деловым партнером – в дороге.
Тогда-то он и достал свою коробочку для пилюль, примерно на десять ячеек. Это были еще в общем-то относительно простые и общеизвестные средства, комбинация которых, впрочем, насторожила Леонида. Сейчас, шесть лет спустя, Алекс, как мы знаем, принимает уже несколько десятков антиэйджинговых препаратов и выстроил свою жесткую систему, которая должна позволить ему дожить до 150 лет.
Еще помню, он говорил за ланчем, что ему пора жениться, но трудно найти подходящую девушку. Она должна быть моложе его, красивой и умной, желательно – заниматься наукой, и поэтому он решил поискать невесту среди постдоков американских университетов. Сейчас, если верить газете Daily Mail, он отложил эту задачу на фоне перспективы очень долгой жизни.
Закончив ланч, Алекс отправился «завязывать знакомства» – так он выразился, хотя в этом небольшом сообществе не было, пожалуй, ни одного человека, кого бы он не знал. Кроме того, он сообщил нам, что был на переговорах с представителями Национального института здоровья, и его проект «Портфолио» получил финансирование. Говорил о других проектах, контактах с известными в международной науке и политике людьми, и, честно говоря, во все это трудно было поверить. Тогда ему было всего тридцать. Время показало, что ему удалось осуществить многое.
Вечером того же дня, проходя по фойе отеля «Рэдиссон», я видела многих участников «саммита», устроившихся в глубоких мягких диванах с ноутбуками. Несколько групп расположились за столиками, но это не был просто вечерний дружеский коктейль – от этих групп за версту веяло деловыми переговорами. Поневоле вспомнился SENS и его «постерный» бар. Почему меня вдруг охватила такая ностальгия?
Гавриловы удобно устроились в клубящемся пару джакузи в саду и радостно помахали мне рукой.
– Присоединяйтесь. Мы всегда используем любые способы релаксации, это прекрасно прочищает мозг, – Леонид широко улыбался.
– И душу, – Наталья была, как всегда, иронична.
– А в самом деле, – подхватил Леонид.
Он добавил, что у них есть специально назначенные часы без ноутбука, иначе «можно превратиться в робота».
– Мы видим это в Америке, особенно среди «антиэйджинговых менеджеров», – Леонид закутался в махровый халат и сел в кресло. – Они думают о продлении жизни, но не умеют получать от нее удовольствие. Хотят отвоевать больше лет, но пропускают то, что происходит сейчас. Мне жалко этого парня, Алекса, он все время напряжен, все время в какой-то гонке, я не заметил, что он чему-то искренне радуется.
– Но вы ведь тоже ратуете за радикальное продление жизни?
– Мы ратуем за продление жизни, насколько это возможно, но мы хотим жить сегодня, сейчас, – он поднял голову: небо над нами было черное с множеством скоплений мелких звезд.
Тот вечер и разговор мы вспомнили спустя шесть лет – Гавриловы приехали в Москву читать лекции в Высшей школе экономики. Как «поздние эмигранты», они вообще использовали любую оказию для приезда на родину. Мы встретились ненадолго в «Старбаксе», и Наталья, взяв в руки бумажный стакан, засмеялась:
– Гаврилов, помнишь, как нам понравилось это заведение, когда мы только приехали в Америку?
Заговорили о планах, и Гавриловы удивили меня, сообщив, что подумывают о том, чтобы перебраться в Москву. Политика предоставления грантов в Национальном институте старения США во многом изменилась: практически невозможно стало получить деньги на исследование механизмов. К их проекту по изучению предпосылок долгожительства рецензенты предъявляют главную претензию: «Ваши результаты касаются того, что изменить уже невозможно». Сейчас, как говорит Леонид, если вы и ищите закономерности, то только такие, которые можно использовать для создания средств воздействия – вмешательств.
Потом он произнес задумчиво:
– Мы теперь пенсионеры, и там, и здесь. Здесь, наверное, жизнь дешевле.
Я не стала обсуждать с ними это, только спросила, придерживаются ли они своей системы питания, принимают ли антиэйджинговые добавки, и вообще, какой у них режим.
– Начинаем с завтрака, – сообщила Наташа. – Гаврилов сам готовит смесь из нескольких видов свежих фруктов. После фруктов мы обычно делаем получасовой перерыв, а потом уже едим овсянку и пьем кофе.
– Свежая фруктовая смесь очищает организм, убирает все шлаки, которые еще остались со вчерашнего дня, можно сказать, происходит «перезагрузка», – добавил Леонид.
Раньше, по их словам, они делали пробежки, а теперь каждый день просто ходят с шагомером по берегу озера Мичиган…
Рассказав обо всем этом, они посмотрели в окно на загруженную машинами Профсоюзную улицу и задумались. Возможно о том, что теперь, в 2015-м, зимой здесь пенсионеру трудно будет найти несколько видов свежих фруктов к завтраку. Да и не пенсионеру тоже…
«Манхэттенский проект» был запущен. Это событие сопровождалось, как принято говорить, «хорошей прессой», но постепенно информации о нем становилось все меньше, и сейчас, спустя шесть лет, его веб-страница неактивна. Появились другие проекты, которые теперь называются большей частью «старт-апами», уже с другими сроками для практически тех же технологий.
Но, возможно, где-то что-то происходит – вне этих громких деклараций и расчетов или внутри них, используя их как прикрытие. Что-то, о чем мы не знаем, и, возможно, об этом узнают только наши потомки.
Тогда, в последний вечер перед закрытием «саммита долголетия», я пошла прогуляться к океану. Долго стояла на берегу в розоватом свете предзакатных сумерек, всматриваясь вдаль. На душе было тревожно, необъяснимо тревожно. Очень красивое место, конец ноября, тепло, комфортно. Что не так? Я оглянулась назад – над песчаными дюнами выстроился ряд двухэтажных вилл. Вспомнились кадры из американского фильма-катастрофы, действие которого начиналось именно здесь, а заканчивалось в Йеллоустоунском заповеднике, в жерле проснувшегося вулкана…
Нет, фильм здесь ни при чем. Мысленно представила себе этот городок, где практически в каждом доме на первом этаже располагаются кабинеты либо частнопрактикующих ветеринаров, либо антиэйджинговых специалистов. Последние пока делают, что могут, но их пациенты хотят большего.
Почему все-таки SENS не вызывал подобного ощущения безысходности, желания вернуться в обычный повседневный мир с его сегодняшними радостями и полнотой ощущений?
На горизонте в закатной дымке как будто бы проступили очертания корабля, огромного корабля. Наверное, если этот лайнер, о котором болтали в баре в Кембридже, и существует, то он должен курсировать, скорее всего, в Тихом океане, недалеко от Калифорнии.
Хотя кто знает… Есть, пожалуй, еще только одно место, где люди наделены подобной силой прорыва, но от обратного. Недавно прочла в фейсбуке фразу Михаила Батина на эту тему:
«Нью-Йорк считается городом успеха. Он для богатых и знаменитых. Монте-Карло для богатых и старых. Бостон для умных. Сан-Франциско для тех, кто спасает мир. А Москва для кого? Может быть, окажется так, что Москва – для возникновения сверхчеловека. Такой квест по преодолению всего, что только можно преодолеть».