Был такой режиссер – Александр Самуилович Шейн. Друзья его звали Алик. Мы с ним дружили более тридцати лет.

Большую часть своей жизни Алик Шейн проработал на «Мосфильме» режиссером-постановщиком. Дебютировал он в 1969 году киноновеллой «Нервы», которая вошла в киноальманах «Семейное счастье» (по рассказам А. Чехова). В «Нервах» снимались замечательные актеры Николай Гриценко и Лидия Сухаревская. По общему мнению, дебют был признан удачным.

Но вместо того чтобы развить свой успех на ниве игрового кино, где, я думаю, он бы преуспел, так как окончил ГИТИС (мастерскую Ю. Завадского) и прошел хорошую школу по работе с актером, Шейн стал заниматься новым для того времени видом кинематографа – полиэкраном. Специфика полиэкрана основана на том, что кинорассказ ведется сразу на нескольких экранах, вписанных в пространство одного общего экрана. Работая в этой специфике, Шейн снял более двадцати документальных фильмов, рассказывающих о прошлом и настоящем нашей страны. И добился на этом поприще немалых успехов. Снятые им фильмы – самостоятельно или в содружестве с режиссером С. Светловым – имеют немало наград, полученных на различных международных кинофестивалях.

Впервые я увидел Алика Шейна в 1962 году на Киностудии имени М. Горького. Как уже известно читателю, я там работал до поступления в Институт кинематографии. В студийном павильоне, где снимались сцены для фильма «Здравствуйте, дети!» в постановке режиссера Марка Донского, появился энергичный молодой человек (ему тогда не было и тридцати), приглашенный в съемочную группу вторым режиссером. Он был активен, неплохо работал с детьми, которых на площадке было немало, и надо сказать, дети, даже хулиганистые, его слушались. В те дни у него была буйная шевелюра, с годами сошедшая на нет (после облысения в его облике появилось что-то вольтеровское). Его отличали внимательный, когда требовалось сосредоточиться, взгляд и легкость, с которой он умел общаться с людьми.

Однажды, оказавшись в студийном коридоре за его спиной и случайно следуя за ним, я стал невольным свидетелем того, с какой легкостью он завязывал знакомство со встречными девицами. Пока мы дошли до фойе, где находился кабинет директора студии, Алик сумел договориться о свидании с пятью девушками, назначив время и место встречи и получив от каждой номер телефона. И все это он проделывал с легкостью и обаянием, присущими Фигаро в комедиях Бомарше.

Когда много лет спустя я напомнил ему об этой истории, Алик с удивленной улыбкой выслушал все это – он ничего, конечно, не помнил. Потому что подобное поведение было для него естественным, как полет для бабочки, которая радуется жизни и недолго хранит в памяти, где она летала и с какими цветами входила в контакт.

Прошло немало лет, и мы с Александром Шейном встретились на «Мосфильме». Он уже был опытным режиссером, снявшим несколько кинокартин, да и я к этому моменту тоже сделал пару фильмов.

Нашему сближению и дальнейшей дружбе в немалой степени способствовало то, что и я, и он были людьми, которым присущ общественный темперамент, и что мы оба постоянно оказывались членами каких-то комиссий, различных бюро, становились участниками всевозможных семинаров и прочих профессиональных сборищ, куда нас неизменно делегировали наши коллеги-режиссеры. Нередко заседания, участниками которых мы являлись, заканчивались дружескими застольями. Чаще всего они проходили в ресторане Дома кино или в кафе «Юпитер» на улице Пудовкина, любимом в прошлом месте встреч многих мосфильмовских режиссеров, операторов, художников, актеров, особенно молодых. А что, как не дружеское застолье, сплачивает близких по духу творческих людей?

В девяностые годы прошлого столетия, будучи председателем Московского союза кинематографистов и работая в содружестве с группой секретарей союза, среди которых был и Алик Шейн, я был свидетелем того, как много он делал, чтобы помочь коллегам-кинематографистам, оказавшимся в бедственном положении в тот непростой для страны период, когда она поменяла свой политический и экономический маршрут и двинулась в новом для себя направлении. Шейн всегда был в курсе того, кто из наших товарищей в настоящий момент особенно нуждается в помощи. И когда в кассе нашей общественной организации не хватало денег, нередко становился инициатором того, чтобы секретари союза сбросились и собрали нужную сумму из личных средств.

Шейн всегда занимал активную демократическую позицию, когда на заседаниях секретариата МСК обсуждались важные вопросы, от решения которых зависела дальнейшая жизнь и Союза кинематографистов, и киноотрасли в целом.

Ну а для нас, близких друзей, Александр Самуилович был незаменимым участником различных застолий и пирушек, посвященных дням рождения, юбилеям и просто важным событиям, где он умел в своих речах найти трогательные и проникновенные слова для юбиляра или виновника торжества. И все это обычно сопровождалось остроумными репризами. И всегда юбиляру или устроителю застолья преподносился оригинальный подарок. Всякий раз это свидетельствовало о том, что Алик немало размышлял накануне над тем, как порадовать именинника. Заурядные, так называемые «дежурные» подарки Шейн и его жена Ира делать не умели.

Ну и мы, друзья Алика, всегда старались соответствовать, когда приходили к нему на его праздники. Однажды ко дню его рождения я написал посвященную ему стихотворную пародию. Вот она.

Мне думается, что в этой пародии мне удалось обозначить некоторые черты, которые были присущи Алику, благодаря чему он в каждой компании быстро становился своим.

Он никогда не обижался, если вдруг в моих пародиях, посвященных ему, проскальзывали язвительные нотки. Что же касается пародии «Пушкин и Шейн», то он как-то мне сказал: «Слушай! – Дальше шла ненормативная лексика. А затем уже суть дела: – Ты не пробовал написать цикл таких вот иронических стихотворений о Пушкине? У тебя бы получилось… В стиле Хармса. Где Пушкин предстает без музейного глянца…» – И дальше опять последовала ненормативная лексика.

Прошло время, и я вспомнил об этих словах. И как-то сам собою родился цикл иронических стихов, посвященных Пушкину.

Еще одна интересная деталь, отличавшая Алика Шейна. Просмотры фильмов, скажем прямо, не были его любимым занятием. Он, как человек деятельный, не мог подолгу высиживать на одном месте – а тут полтора-два часа сиди в кресле и не чирикай! – и при первой же возможности пускался из просмотрового зала в бега. И когда в силу необходимости – премьера фильма кого-либо из друзей или уважаемого коллеги в Доме кино – он вынужден был высиживать в зале до финального титра «Конец фильма», я видел, сколько мучений ему доставляло это занятие. Особенно если фильм был затянут и малоинтересен. Но он мужественно нес свой крест до конца. Ведь друзьям после просмотра требуется что-то сказать, как-то поддержать их, а в случае неудачи утешить или похвалить, что так необходимо авторам, – не посмотрев же фильм сделать это непросто.

Поэтому, зная такую его особенность, когда он приходил на премьеры моих фильмов, я освобождал его от мучительной обязанности сидеть в зале перед экраном и предлагал эти часы провести в баре. Но всякий раз Алик отказывался, считая это недостойным, и устремлялся в зрительный зал, настраивая себя на предстоящий просмотр.

Я никогда не видел его плачущим или хотя бы с глазами, полными слез. Не говоря уже о том, чтобы он при мне рыдал. Хотя немало было поводов прослезиться. И не потому, что он был человеком твердокожим, лишенным чувства сострадания и реакции на боль. Я уже упоминал о его заботливом отношении к коллегам в трудные времена. Он остро переживал смерть близких товарищей. Просто Алик не позволял себе быть на людях в раскисшем состоянии. Вероятно, не хотел, чтобы посторонние были свидетелями его слабости в горькие минуты. В поведении такого рода есть что-то от национальной еврейской установки не показывать врагу свои слезы и душевные страдания. Так мне кажется.

До последних своих дней, будучи уже больным человеком, Алик продолжал интересоваться всем тем, что имело место в жизни нашего общества, и в частности был озабочен нынешним печальным состоянием кинематографа, которому он посвятил свою жизнь. Его очень беспокоила дальнейшая судьба Союза кинематографистов, организации, оказавшейся в руках корыстолюбцев, практически погубивших его, удобно прикрывающихся красивыми речами и сомнительной Хартией, регламентирующей поведение кинематографистов. Ведь он отдал общественной работе в Союзе тридцать лет. И всегда хотел, чтобы в Союзе сохранялись нравственные традиции, которые были заложены выдающимися мастерами прошлого.

Обычно мужья и жены в минуты слабости жалуются на своих супругов. И я, грешен, тоже, случалось, говорил в компании приятелей критические слова в адрес своей милой жены, чем-либо недовольный. Но вот от Алика Шейна я никогда не слышал жалоб на свою жену. Как-то я ему сказал по этому поводу: «Удивительно, но я ни разу не слышал, чтобы ты пожаловался на Иру… Как так? Ты что же, такой кремень?!» Он пожал плечами и ответил бесхитростно: «Оснований нет!»

Вот и у нас, друзей Александра Самуиловича, оснований нет искать в памяти о нем что-либо стыдное, с ним связанное. Как говорится, ни в чем плохом замечен не был!