Киностудия имени М. Горького. 1960 год.

Режиссер Юрий Павлович Егоров, поставивший «Добровольцев» и «Простую историю», снимает фильм «Командировка». В главных ролях заняты Светлана Карпинская, артистка, очень популярная в то время после фильма Э. Рязанова «Девушка без адреса», и Олег Ефремов – тоже к этому моменту личность весьма знаменитая, театр-студия «Современник», создателем которого он явился, у всех на устах. Карпинская играет деревенскую девушку Клавдию, работающую на пасеке. Тридцатидвухлетний Ефремов – несколько легкомысленного городского инженера, одного из конструкторов нового комбайна для уборки сельскохозяйственных культур, приехавшего в село в командировку. Между Клавдией и героем Ефремова по ходу фильма возникают любовные отношения.

Отсняв сельскую натуру, киногруппа приступила к съемкам в павильонах киностудии.

В пятом павильоне построена декорация «Дом пасечника». Там идет подготовка к съемке лирической парной сцены, в которой заняты Карпинская и Ефремов. Я тоже принимаю участие в подготовке к съемке, подкрашиваю по заданию художника кое-какие недоделанные мелочи в декорации.

Время – девять утра. Камера уже стоит. Оператор фильма И. Шатров вместе с бригадиром осветителей заканчивает установку света.

Актриса Светлана Карпинская уже в гриме, находится в павильоне. Что-то обсуждает с режиссером Егоровым. Ждут Ефремова, чтобы приступить к репетиции. Ефремова нет.

– Где Ефремов? – спрашивает Егоров.

В ответ тишина. Егоров, доброжелательный, деликатный, разумный, повторяет свой вопрос. «Ефремов на гриме», – отвечает кто-то из администрации.

Время идет, а Ефремова по-прежнему нет. Когда становится ясно, что здесь что-то не так, Юрий Павлович Егоров требует позвать для объяснений второго режиссера. Приходит второй и, помявшись, сообщает, что Ефремов сниматься не может. «Почему?!» – удивляется Егоров, ожидавший любого ответа, но только не такого. «Он с утра лечился… и вот…» – объясняет второй и не договаривает. «Лечился? От чего?!» – все еще не понимает простодушный Егоров. «От того самого… Третий день он в таком состоянии… Какие-то у него проблемы… Сидит в гримерной – никакой!» – «Что ж вы за ним не уследили?!» – спрашивает Егоров. «Он такой уже приехал… После домашнего лечения!» – последовал ответ.

Юрий Павлович тут же отправляется в гримерную – разбираться. Что там было и какой состоялся разговор с прошедшим «курс лечения» актером, не знаю, потому как при этом не присутствовал.

Но съемку отменили. И перенесли на следующий день. Егоров потребовал, чтобы утром следующего дня ассистентка по актерам, энергичная решительная девица, прибыла в квартиру Ефремова в половине седьмого утра, подняла его с постели и лично сопроводила артиста на студию, контролируя каждый его шаг. Вплоть до того, что должна стоять рядом с ним, когда тот будет бриться в ванной или пить утренний кофе. «И чтобы никаких лекарств! – заявил Егоров. – Любую подозрительную жидкость сразу выливай в унитаз!»

Надо отдать должное ассистентке, она знала свое дело, умела проявлять необходимую твердость в нужный момент. И выполнила поручение режиссера в лучшем виде.

На следующий день в 7.45 Ефремов уже был на студии.

В 8.20 он появился в гриме и костюме на съемочной площадке. Трезвый. Мрачный. Задумчивый. Ассистентка неотступно следовала за ним.

Увидев Ефремова в нормальном состоянии, Егоров удовлетворенно кивнул и усадил его на стул возле себя.

– Сиди рядом, – сказал он строго, – и отсюда ни ногой! Мы вчера из-за тебя целую смену потеряли…

Сдав Ефремова с рук на руки режиссеру, ассистентка с чувством выполненного долга уходит делать другие не менее важные дела.

На площадке продолжается подготовка к съемке. Никто не сидит без дела. Ассистенты оператора проверяют камеру, заряжают в нее кассету с пленкой. Осветители заменяют подгоревшие угольные электроды в осветительных приборах – «дигах». Оператор, уточнив мизансцену, в которой будут действовать актеры, смотрит в визир камеры, проверяя, все ли хорошо по свету.

Егоров репетирует с Карпинской и Ефремовым. Сцена, которую предстоит снять, несложная, но важная для развития отношений героев. Карпинская в присутствии мастеровитого руководителя школы-студии «Современник» старается. Мрачный же Ефремов всё делает вполноги. Чувствуется, его не покидает мысль, что он должен «поправить» после вчерашнего свое здоровье. Наконец, когда сцену прошли по тексту, определили, что в ней надо делать и как, он обращается к Егорову:

– Юра! Мне надо выйти.

– Зачем?

– Надо.

– Сиди! Снимем сцену, тогда и выйдешь!

Ефремов тяжело вздыхает. Выражение лица такое, словно у него увели любимую девушку.

– Олег Николаевич! – обращается к нему Карпинская. – Давайте еще разок пройдем по тексту… Мне тут не совсем удобно… – И она объясняет, в каком месте ей неудобно.

– Артисту везде должно быть удобно, если он артист… – хмуро изрекает Ефремов. И опять к Егорову: – Юра, мне надо выйти!

– Нет. Пока не снимем, я тебя не отпущу.

– Мне необходимо в туалет! – заявляет Ефремов и, пока Карпинская смотрит в сторону, показывает жестами, что ему требуется выйти по малой нужде.

– Я тебе не верю! – отмахивается Егоров, занятый в эту минуту разговором с оператором.

– Ты не Станиславский! Можешь не верить! Но мучить меня не имеешь права!

Егоров, прервав разговор с оператором, неожиданно оборачивается.

– Администрация! – кричит он. – Принесите ведро!

И когда через пару минут приносят ведро, говорит Ефремову:

– Иди за декорацию, там тебя никто не увидит, и делай свое дело…

– Ты что? Смеешься?! – возмущается тот. – Что бы я, руководитель театра, которому пожимал руку Жан-Поль Сартр, мочился за декорацией в ведро? Да никогда!

И Ефремов надолго замолкает. Сидит мрачнее тучи. Словно в его лице обидели все человечество. На вопросы Егорова, связанные с ролью, отвечает через губу.

Мягкосердечный Юрий Павлович не выдерживает.

– Ладно, иди… Даю тебе две минуты!

Я тем временем вышел в коридор покурить. Стою, курю и вижу такую картину. Из двери павильона стремительно выходит Ефремов и направляется не в туалет, а в одну из двух гримерных комнат, что находятся напротив павильона, дверь в которую широко открыта… Там его уже ждет с заговорщическим видом художник-гример Анатолий Николаевич, седой, благообразный мужчина средних лет в стерильно чистом белом халате. На столе у зеркала, где лежат коробочки с гримом, стоит приготовленный для Ефремова граненый стакан с водкой и рядом на блюдце – бутерброд с сыром на закуску. Ефремов вбегает в комнату, и дверь за ним закрывается, скрыв от посторонних глаз продолжение сцены. Когда заговорщики сумели обо всем договориться, одному Богу известно!

Ровно через две минуты Ефремов появляется в павильоне.

– Ну как я? Быстро?

– Молодец! – хвалит Егоров. И в свою очередь спрашивает: – Удачно?

– В две минуты уложился, как ты просил…

К съемке пока еще не все готово, и Ефремов опять устраивается на стуле возле режиссера.

Проходит минута, другая… выпитая водка начинает действовать… И теперь повеселевший Ефремов – куда девалась его былая мрачность? – светлеет лицом и начинает что-то объяснять Карпинской по поводу ее актерского поведения в сцене, которую им предстоит сыграть. Потом начинает шутить, рассказывать что-то смешное. Глаза его жизнерадостно блестят. И трудно поверить, что еще полчаса назад это был совсем другой человек. Он весел, говорлив, обаятелен, и люди на съемочной площадке начинают улыбаться в ответ. Карпинская смеется.

Не сразу Юрий Павлович Егоров заметил возникшую в артисте перемену. Но когда заметил, обомлел.

– Олег, что произошло? Еще двадцать минут назад ты сидел недовольный всем на свете… Ты что, лечился?

– Юра, ты о чем? – спрашивает Ефремов, а у самого глаз лукавый. – Давайте снимать! Чего ждем?

– Когда ты успел?

– Не понимаю, о чем ты говоришь!

– Поделись! – восклицает Егоров. – Как тебе удалось за две минуты пребывания в туалете кардинально поправить настроение?

– Всего лишь мастерство перевоплощения! – изображая скромность, заявляет Ефремов.

– Администрация! – кричит Егоров. – Закрыть павильон, и никого до окончания съемки в павильон не впускать!..

Много лет спустя, в 1999 году, будучи с женой в гостях у артиста МХАТа Бориса Щербакова и его супруги Татьяны Бронзовой, где собралась небольшая, но веселая компания и где в числе немногих гостей оказался и Олег Николаевич Ефремов, уже немолодой, прошедший большой путь в искусстве, увенчанный многими заслуженными наградами, я напомнил ему эту давнюю историю. Прошли годы, и Олег Николаевич многое уже подзабыл, но когда я стал рассказывать о том, что происходило тогда на съемочной площадке, он стал постепенно припоминать отдельные детали, обстоятельства, участников того далекого дня, и от души посмеялся над собою, молодым, опьяненным жизнью, в чем-то легкомысленным, и над своей фразой о мастерстве перевоплощения, сказанной им тогда Юрию Павловичу Егорову.