Мы вышли из метро к Киевскому вокзалу. Отсюда в сторону «Мосфильма» ходил троллейбус.

Было утро, начало десятого.

Шамшурин взглянул на циферблат ручных часов.

– Слушай, – сказал он, – у нас есть еще время. Пошли в бар пивка выпьем.

Дойти до пивного бара на Дорогомиловке было делом нескольких минут.

В баре было еще по-утреннему тихо. Пахло хлоркой после уборки. В разных углах сидели несколько человек. Пьющий народец, охотник до пива, только начинал подтягиваться, желая остудить холодным пенным напитком горящие после вчерашнего «трубы».

Мы взяли по кружке пива и пошли вдоль столиков, решая, за какой из них присесть.

– Смотри! – вдруг сказал Шамшурин, обратив мое внимание на двух вольготно расположившихся у окна посетителей. – Это же Смирнов и Григорьев. Пошли к ним.

Эдик Смирнов был известным мосфильмовским редактором. И числился на картине, на которой мы, студенты-выпускники, проходили практику. Женя Григорьев, с которым мы уже успели познакомиться на студии, был подававшим большие надежды молодым сценаристом, в активе у него к этому моменту были две известные картины, одна из которых «лежала на полке».

– Можно к вам, мастера культуры? – спросил Шамшурин, приблизившись к столу и нависая над головами двух приятелей.

– О, ребята! – воскликнул Смирнов, то ли скупо изъявляя радость, то ли просто констатируя факт. – Присаживайтесь…

Вообще-то Смирнов любил, когда компания начинала разрастаться, – следовательно, посчитал я, это было изъявление радости.

Григорьев, деловитый и серьезный, тоже не возражал против нашего присутствия.

Но что самое интересное, обычно стесненные в деньгах как часто выпивающие люди, на этот раз они, судя по тому, что мы увидели на столе, гуляли широко. (Видимо, Григорьев получил аванс за новый сценарий и пригласил Смирнова отметить это дело.)

В центре стола, отражая утреннее солнце, сияли восемь кружек с пивом – две из них уже были ополовинены. Рядом разместилось блюдо, на котором небрежно лежали несколько золотистых вобл, одна из них уже была почищена и съедена, о чем свидетельствовали валявшиеся рядом голова и золотой мусор чешуи. Но главным украшением пиршества, перед которым меркло блюдо с воблой, являлась фаянсовая суповая тарелка, полная крупных вареных раков, что по тем временам (а шел 1969 год) было неслыханным богатством. И воблу, и раков, к поеданию которых приятели еще не приступили, они, как выяснилось позже, принесли с собой. В баре же можно было купить лишь соленые сухарики, сосиски и заветренные шпроты.

Пока мы пристраивали сбоку свои кружки с пивом и рассаживались, хозяева раннего застолья продолжили свой важный разговор, который мы не рискнули прервать. Освеженные пивом, оба были бодры, глаза у каждого вдохновенно блестели.

– Старик! – восклицал Григорьев. – Они хотят, чтобы я врал. А я не могу. К тому же то, что мне предлагают сделать, несовместимо с написанным ранее. Мой отец – простой шофер, фронтовик… Меня учили не кривить душой.

– Не бери в голову, – убеждал его Смирнов, мусоля во рту папиросу. Он принципиально курил только папиросы. И один сорт – «Беломор». – Хочешь, я покажу сценарий в нашем объединении?

– Надо подумать, – глубокомысленно изрек Григорьев.

И тут оба вспомнили про нас. Возникла пауза. Смирнов бросил взгляд на Григорьева. Тот понял смысл этого взгляда.

– Старики! – сказал он, обращаясь к нам. – Угощайтесь! – И кивком головы указал на стол.

Эта сценка подтвердила то, что я предполагал: приятели гуляют на деньги Григорьева.

Шамшурин длинными пальцами пианиста подцепил одного рака, хрустнул клешней.

Заглянув в тарелку, я понял, что тоже могу взять одного, – раков в тарелке было еще несколько штук, и приятели не останутся обделенными в ответ на свою щедрость.

Мимо нашей компании прошла пара алкашей с лицами кирпичного цвета. Увидев раков в тарелке, оба взглянули на нас, как на врагов народа, которых, будь сталинское время, непременно следовало бы поставить к стенке.

– Вы на студию? – спросил Смирнов, берясь за новую кружку пива.

– Да, в группу, – подтвердил я.

– Уговор: вы меня не видели, – сказал Смирнов.

– Как скажешь! – ответили мы в один голос.

Здесь следует кое-что пояснить. Мы, будучи практикантами, ежедневно ездили на «Мосфильм», где вместе с режиссером фильма, на который нас определили, Верой Павловной Строевой уже второй месяц работали над режиссерским сценарием. Вера Павловна была женщина в возрасте. Фигура ее давно утратила девичью стройность, но лицо ее при этом оставалось худым и сохранило черты былой привлекательности. Знающие люди утверждали, что в молодости она была весьма миловидной и являлась любовницей ценителя женской красоты маршала Михаила Тухачевского, репрессированного в тридцатые годы. Те же знатоки рассказывали: когда она являлась к маршалу на любовное свидание и усаживалась на стул, сняв и положив на колени белые летние перчатки, тот ходил вокруг и с одухотворенным видом играл на скрипке.

У Веры Павловны постоянно возникали конфликты с автором сценария, тоже немолодой женщиной, но в отличие от нее необычайно худой, иссушенной внутренними страстями и беспрерывным курением. И Смирнов, числившийся на картине редактором, играл роль буфера между двумя женщинами. Не единожды ему удавалось примирять ссорящихся дам. Он умел найти нужные слова и предлагал решения, которые удовлетворяли обе стороны. И так уж сложилось, что когда Вере Павловне предстояла очередная встреча с авторшей, она требовала, чтобы рядом непременно находился Смирнов. На заключительном этапе работы над режиссерским сценарием эти встречи происходили почти ежедневно, и Смирнов, привыкший к свободному графику посещения студии, страдал от этого, как зверь, оказавшийся в загоне. И использовал любую возможность, чтобы сбежать из съемочной группы, предоставляя женщинам самим выяснять отношения друг с другом.

– Эдик! – сказал Шамшурин, покончив со своим раком. – А тебя не четвертуют за то, что ты бросил Веру Павловну на съедение авторши?

–Это еще вопрос, кто кого съест!– заявил с улыбкой Смирнов, оторвавшись от пивной кружки и вновь закуривая беломорину.– И потом… Вряд ли они (имелось в виду начальство) найдут желающих, кроме меня, работать с этими дамами…

– Старики! – воскликнул Григорьев. – Не надо портить человеку настроение. Мы отмечаем День Победы, а вы…

– Какой еще День Победы? – удивился я. – Если мне не изменяет память, День Победы в мае, а сейчас конец июня…

– Была бы Победа, а праздновать ее можно в любой день! – глубокомысленно изрек Григорьев.

– Вы еще потретесь малость на студии, тогда поймете, о чем говорит Женя, – заявил Смирнов. И поднял кружку: – За непростой и многослойный кинематографический процесс!

Мы подчинились и, подняв кружки, сдвинули их со звоном над столом с кружками наших знакомых.

Григорьев, всё делавший обычно с серьезным выражением лица, словно посвященный Господом Богом в какие-то важные тайны бытия, пожевал ломтик воблы и сказал:

– Наш человек не может пить без причины, подобно иностранцам… Для русского – это нечто сакральное! И тост – это возможность обратить внимание на то или иное обстоятельство, занимающее его!

– Вот-вот, – поддержал Смирнов. – Иностранцам же поговорить не о чем… Какая у них жизнь? Вялотекущая! Париж, Копенгаген – сытость… А тут… Что ни день, то борьба с крокодилами!.. Иностранец, к примеру, не мог бы написать «Братьев Карамазовых». Ни пороха у него для этого нет, ни яиц!

– Зато иностранец написал «Прощай, оружие!», – заметил я.

– Между прочим, – придвинулся ко мне Григорьев, – наша военная проза не хуже!

– А я, между прочим, из евреев! – вдруг заявил стопроцентно русский Шамшурин.

– С чего это ты об этом? – озадачился Смирнов.

– Обычно в подобных ситуациях начинают во всем винить евреев…

– Старик! – нахмурился Григорьев. – У меня, если хочешь знать, жена еврейка. И дочь наполовину… Так что это ты не по адресу.

– Шутка! – пояснил я, зная подобные выпады своего приятеля, родители которого после революции семнадцатого года оказались в эмиграции в Китае, где он провел свое детство. А когда после войны семье разрешили вернуться, то долго держали ее на положении изгоев.

– Шутка! – подтвердил Шамшурин.

– Нам пора! – сказал я.

– Жаль, что надо уходить, – вздохнул Шамшурин. – С вами весело!

Он поднялся. Поднялся и я.

– В общем, ребята, мы договорились, – сказал Смирнов, имея в виду, что мы его сегодня не видели и не знаем, где он.

– Пока, – сказал Григорьев.

Целый день мы провели на студии. Работали с Верой Павловной над режиссерским сценарием. «Куда девался Эдгар Филиппович?» – не раз вопрошала она, обращаясь в пространство. Мы отвечали молчанием. Когда в комнату вдруг заглянула авторша с лихорадочно блестевшими глазами, Шамшурин, понимая, что в отсутствие Смирнова между женщинами непременно произойдет ссора, сказал ей, что сегодня мы не работаем над сценами будущего фильма, а решаем сугубо технические проблемы: какая техника нужна в том или ином эпизоде, сколько должно быть массовки, какой необходим реквизит; так что она, автор, сегодня не нужна. Авторша подозрительно оглядела нас троих и, буркнув что-то про «заговор Фиеско в Генуе», исчезла за дверью. Когда мы решили, что опасность миновала, нас позвали в кабинет начальства, где Вере Павловне в деликатной форме было заявлено, что она не должна игнорировать автора сценария, и нам, практикантам, не следует ее поддерживать в этом деле. Вера Павловна пошла красными пятнами, словно пришла пора цветения маков. Пришлось мне на этот раз вступиться и объяснять начальству, что сегодня и в ближайшие два дня мы должны заниматься производственной стороной будущего фильма, а не творческой. Высказанные при этом доводы убедили начальство, и нас отпустили с миром. После чего Вера Павловна долго пила чай с ватрушками, приходя в себя, отчего маки на ее щеках стали еще ярче. Все же через час ей удалось успокоиться, и мы продолжили работу.

Во второй половине дня пошли потоком актеры, приглашенные по желанию Веры Павловны для переговоров. И мы с Шамшуриным принимали активное участие в этом процессе. Правда, во время бесед с актерами мы деликатно помалкивали, разговор вела Вера Павловна, но зато после активно обсуждали, кого стоит пригласить на кинопробы, а кого не следует. Рабочий день выдался на редкость длинным.

Уставшие, в начале девятого мы отправились домой. Обессиленные, вылезли из троллейбуса у Киевского вокзала. Шамшурин взглянул на часы.

– Пошли, выпьем пива, – предложил он, – бар еще открыт…

Возможность выпить пива и тем самым немного снять усталость прибавила сил. Несколько минут – и мы на месте.

На подходе к бару мы услышали доносившиеся изнутри звуки музыки, громкое пение нескольких голосов, что никак не вязалось с подобным злачным местом. Когда мы вошли внутрь, то увидели перед собой многочисленные спины, мужчин и женщин, одетых в цветастую одежду, со скрипками и гитарами в руках, которые пели и пританцовывали, обращаясь к кому-то в центре зала. Это были цыгане. Мы с Шамшуриным переглянулись: что за купцы здесь гуляют?! Нашли место!

Каково же было наше удивление, когда, обойдя поющих цыган, мы увидели тех, к кому было обращено их пение. Это оказались Смирнов и Григорьев. И сидели они на том же месте, что и утром. Правда, от былого утреннего пиршества не осталось и следа. Стол украшала тарелка, полная посыпанных солью мелких черных сухариков, возле которой примостилось блюдце с тремя серыми сосисками, похожими на разжиревших червей. Третья тарелка была полна папиросных окурков и дымилась наподобие Везувия. Вероятно, уборщица неоднократно выбрасывала из тарелки мусор, но курящий безостановочно Смирнов умудрялся в течение короткого времени наполнить ее заново. Зато пива на столе было в избытке. Кружек шесть полных да еще пара недопитых.

– Цыгане! – воскликнул Григорьев с красным отяжелевшим лицом, когда умолкли скрипки и гитары и отзвучала цыганская песня. – Советская власть освободила вас!.. – Для пущей убедительности он взобрался на стул и взирал на детей табора с высоты своего положения. (Ничего подобного в дальнейшем, а я общался с Григорьевым многие годы, мне видеть не доводилось.) – Советская власть дала вам свободу, возможность учиться… Дала возможность иметь свой цыганский театр «Ромэн»!

Судя по всему, в Жене «сидело» штук двенадцать кружек пива – не меньше.

– Настоящий художник! – кивнул на него Смирнов, увидев нас, не удивившись, словно мы отлучались в туалет на короткое время, и жестом предложил устраиваться рядом.

– Вы что же, весь день просидели здесь? – спросил потрясенный Шамшурин.

– Ну, – подтвердил Смирнов.

– И никуда не выходили?

– А зачем? Чего мы там не видели?

– А цыгане? Каким образом они здесь оказались?

– Шли по улице мимо… Женька увидел их в окно и позвал.

– Братья, – продолжал Григорьев свою речь, борясь с тяжестью своего языка, – пользуясь тем, что вы здесь, хочу выпить за щедрые силы… живущие в цыганском народе!

Он спустился со стула и, не заметив нас, отхлебнул из одной из кружек, что была к нему ближе прочих.

– Ты согласен, Эдик? – спросил он у Смирнова, ища у того поддержки своему поступку. – Хорошо же поют, талантливо!

– Ты прав, Женя!.. – отозвался тот.

Григорьев присел на стул. И спросил, окинув цыган туманным взором:

– А Коли Сличенко… нет среди вас?

– Эк куда хватил! – ответил улыбчивый цыган с вьющимися седыми кудрями, бывший, видимо, за старшего. – Коля нынче по Парижам разъезжает, булки ихние по утрам повидлом намазывает… Худобу тамошних женщин пальцами проверяет… Высоко взлетел!

– Не грусти, старик! – с пафосом произнес Григорьев. – И ты когда-нибудь попадешь в Париж! Я верю, верю, старый!

– Что это ты как Сатин заговорил? – спросил Шамшурин, отпив с жадностью треть кружки.

Григорьев, увидев нас, не удивился. Словно мы вместе с ним просидели здесь до вечера.

– В каждом из нас живет Сатин, – констатировал он. – Это Горький точно уловил… Потому и классик, в отличие от некоторых! – И обратился к цыганам, сунув старшему в руки несколько смятых купюр: – Играйте, братья… Душа музыки просит!

И запели протяжно скрипки, и подхватили печальную мелодию гитары. Зашевелились черноволосые женщины в цветастых платьях и платках, задвигали плечами и руками под музыку. И хором завели песню. И заходили по кругу перед столом, за которым мы сидели. И стало от этой музыки и пения и грустно, и хорошо. И душа, полная всякого дневного мусора, освободилась от него, и проглянуло в ней нечто светлое, умиротворенное, что каждый в себе нечасто видит. Ах, как чудесно и складно пели эти цыганские женщины и мужчины!

Григорьев строго смотрел на поющих, а мысли его летали где-то далеко. Он даже не заметил, как появилась уборщица и стала елозить шваброй возле его ног.

Пьяный Смирнов жевал потухшую папиросу, подпирая отяжелевшую голову рукой. По щекам его текли слезы. Когда Шамшурин громко хрустнул сухариком, положенным в рот, он осудил его скорбным взглядом.

У стола как-то неожиданно возникла немолодая женщина в белом полухалате. Как я понял, это была директор этого заведения.

– Хватит эксплуатировать цыган! – сказала она хмуро, обращаясь к Смирнову и Григорьеву. – К тому же нам пора закрываться…

Григорьев поднялся, подошел к ней, желая выглядеть галантным, и, приобняв женщину за плечи, что-то пошептал ей в ухо.

– Только недолго, – сухо сказала та и удалилась.

Когда цыгане закончили петь, Смирнов уже крепко спал, опираясь щекой на свою руку.

Григорьев расцеловал цыгана с вьющимися седыми кудрями, сунул ему в руку деньги и отпустил их восвояси.

После этого он сел за стол, попытался осилить очередную кружку пива. Но смог одолеть только одну треть. И как-то сразу тоже заснул.

Доставлять друзей по месту их жительства пришлось нам с Шамшуриным. На это ушли наши последние деньги. Но мы сделали это. Хотя это было непросто. Посадить двух крепких мужиков в такси, а потом доставить каждого до дверей квартиры – потребовало немалых сил. К счастью, оба гуляки не сопротивлялись, а вели себя как послушные зомби.

С той поры минуло немало лет. Нет уже в живых Смирнова. Нет Григорьева и Шамшурина. Они давно переселились в мир иной. Но эта сцена с поющими цыганами, по воле Григорьева устроившими концерт в затрапезном баре, где Григорьев и Смирнов провели весь день, осталась в памяти, и нет-нет да и напоминает о себе, вызывая улыбку и навевая светлую грусть.