Лето. Жара. На улице градусов тридцать или около того. В городских условиях кажется, что на градуснике гораздо больше. Асфальт плавится, воздух стоит. Но работать надо. Я сижу на киностудии «Мосфильм» в своем кабинете в производственном корпусе, окно в котором выходит во внутренний двор. Мне повезло, во второй половине дня здесь легче дышится, чем в комнатах, расположенных по другую сторону коридора, где окна выходят на улицу Косыгина. Там после двух солнце так шпарит внутрь, что не спасают даже плотные шторы.

На часах уже пять, и через полчаса можно отправляться домой. Машина съемочной группы, которая возит меня на работу, уже стоит во дворе под окнами. Наша съемочная группа находится в подготовительном периоде, и загруженность у меня, режиссера, не такая плотная, как в дни, когда идут съемки. В подготовительном периоде, если выбраны места съемок, утверждены актеры, исполнители ролей и решены первоочередные производственные вопросы, можно позволить себе расслабиться.

Звонит телефон. Снимаю трубку – на проводе мой приятель, тоже мосфильмовец, режиссер Алик Шейн.

– Когда поедешь домой? – спрашивает.

– Минут через двадцать…

– Возьмешь меня? А то я сегодня без машины…

– Какие вопросы!

Мы с Шейном живем рядом: я на Васильевской улице, он на Большой Грузинской.

Кладу трубку. Дописываю задание ассистенту по реквизиту на завтра.

Снова звонок. Это опять Шейн.

– Слушай, – говорит он, – давай возьмем Зархи. Он сегодня тоже без машины. Довезем старика до дома. Метро «Аэропорт» – это же рядом…

– Хорошо, – соглашаюсь я.

Ох уж этот Шейн, всем хочет сделать хорошо! Наверняка сам предложил Зархи эту поездку.

Через четверть часа подъезжаю к входу в главный корпус. Шейн и классик нашего кино Александр Григорьевич Зархи уже ждут меня.

Оба садятся сзади, я сижу впереди рядом с водителем.

Выезжаем за пределы студии. Быстро едем по Бережковской набережной. Машин на дороге немного. Идет 1989 год, и весь автомобильный ужас, от которого город будет задыхаться, еще впереди.

Разговорчивый любопытствующий Шейн беседует с Зархи. Я молча слушаю. Жду возможности задать свой вопрос. Он касается довоенной жизни «Ленфильма», где тогда работал Зархи. Мне хочется узнать подробности о работе над фильмом «Член правительства», к которому был причастен Зархи, и об актере, обладавшем удивительной органикой, Василии Васильевиче Ванине, снимавшемся в нем. Будучи еще не старым человеком, Ванин погиб в начале пятидесятых в авиационной катастрофе.

Здесь необходимо поподробнее рассказать о самом Зархи. Александр Григорьевич, работая в довоенные годы на «Ленфильме», снял в соавторстве с режиссером Иосифом Ефимовичем Хейфецем несколько ярких талантливых картин, составивших славу отечественного кино. После войны, году приблизительно в 1950-м, они расстались. Зархи переехал в Москву и с 1955 года стал работать на «Мосфильме», где поставил немало фильмов, но уже уровнем пониже, за исключением «Высоты» и «Анны Карениной» с Татьяной Самойловой.

Впервые я увидел его в семидесятом году, когда снимал на «Мосфильме» свой дипломный фильм. Навстречу мне по коридору шел прогуливающейся походкой, заложив руки за спину, устремив голову вперед, невысокого роста седой человек с чаплиновскими усиками. И в облике его было что-то чаплиновское, но скорее карикатурно-чаплиновское, а не трогательное, как у великого артиста. Глаза у него были другие. Не было в них той доброты, что была в глазах Чарли. Они смотрели холодно, с оттенком презрения. Недаром некоторые мосфильмовцы называли Александра Григорьевича пародией на Чаплина.

Став впоследствии мосфильмовцем, я неоднократно в течение многих лет встречал Зархи прогуливающимся в свободные минуты по коридорам студии с брезгливым выражением лица, погруженного в какие-то свои недоступные простым смертным высокие мысли. Когда я с ним здоровался, он или не замечал меня, или – в зависимости от настроения – отвечал сдержанным кивком головы, как старший по званию младшему.

Однажды, прогуливаясь по коридору четвертого этажа производственного корпуса, где традиционно располагались комнаты съемочных групп, он обратил внимание на табличку на одной из дверей. На ней было написано: «Фильм такой-то… Режиссер-постановщик – Перепелятников».

– Скажите! – обратился Зархи ко мне (я в эту минуту проходил мимо). Лицо его выражало крайнее недоумение. – Разве может быть кинорежиссер с фамилией Перепелятников?!

Я только пожал плечами. А он двинулся по коридору дальше, наклонив удивленно голову – дескать, дожили!

В результате моих наблюдений за ним на заседаниях художественных советов я убедился, что Зархи нравились в основном собственные фильмы, ну и еще фильмы братьев Михалковых (по-моему, он заискивал перед Михалковым-отцом). Их (фильмы Михалковых) он и хвалил постоянно. На фильмы других режиссеров, и в первую очередь начинающих, Зархи обычно набрасывался с жесткой критикой. Но даже если и не выступал с критическими словами, то сидел с презрительной миной, по которой можно было понять его отношение к данному произведению.

Директор картины Александра Демидова, с которой мы были дружны многие годы и сделали совместно два фильма, рассказала мне как-то об одном случае, связанным с Зархи.

Она, Демидова, работала директором съемочной группы фильма «Чичерин», который ставил Александр Григорьевич. В один из дней членам группы показывали в малом зале фильм «Годы странствий» (по роману К. Федина), сделанный тем же Зархи. Так было принято в прежние годы на «Мосфильме». Когда режиссер начинал работу над новым фильмом, он показывал членам группы один-два своих прошлых фильма, чтобы познакомить тех, с кем работал впервые, со своим, скажем так, творческим почерком… И вот идет просмотр. Фильм близится к концу, финал, и вдруг Демидова слышит, что кто-то громко всхлипывает в зале, впечатленный увиденным. «Кого это так проняло?» – подумала она. Зажегся свет, и Демидова увидела, что это Зархи. У классика по щекам текли слезы. Так его растрогало собственное произведение!

В этой связи мне припомнилась история, связанная с М. Горьким, прослезившимся во время чтения артистам МХАТа пьесы «На дне». Завершив чтение одной из сцен, Горький пустил слезу, а потом сказал, утерев усы: «Хорошо написал старик!»

Ну что же, подлинное искусство – вещь эмоциональная, иногда действует и на самих авторов произведений!

Еще одна интересная деталь к портрету Зархи. На съемках Александр Григорьевич любил показывать артистам, как им следует играть. Чаще всего показы эти выглядели достаточно карикатурно. Но артисты, уважая классика, снявшего целый ряд знаменитых кинокартин, молчаливо взирали на шаманство режиссера, не отваживаясь перечить. И старались, каждый в силу своего дарования, воспроизвести то, что им показывал Зархи. И только один артист как-то не выдержал и сказал, что он не станет повторять это кривляние, а будет играть так, как умеет. Это был артист Олег Борисов, снимавшийся в роли Федора Михайловича Достоевского в фильме «26 дней из жизни Достоевского». Когда же Зархи предложил ему в одной из сцен показать иконе, висевшей в интерьере, кукиш, Борисов не выдержал и ушел с картины, отказавшись от такой привлекательной роли. А в те годы получить подобную роль считалось большой удачей. Фильмы о Достоевском были редким явлением. Их почти не было. Если великий писатель и появлялся на экране, то чаще всего в качестве периферийного персонажа.

Председатель Госкино Ф. Ермаш и генеральный директор «Мосфильма» Н. Сизов, возмущенные поступком артиста, издали приказ, по которому съемочным группам запрещалось снимать О. Борисова на «Мосфильме». И в течение некоторого времени мосфильмовские режиссеры были лишены возможности сотрудничать с этим замечательным артистом. Брешь в этом вопросе пробил, кажется, Вадим Абдрашитов, который с помощью худрука объединения, где он работал, Юлия Яковлевича Райзмана сумел уговорить начальство разрешить ему снимать О. Борисова в фильме «Остановился поезд».

Достоевского же в картине Зархи сыграл артист Анатолий Солоницын. Как он попал на освободившееся место и почему согласился – это отдельная история.

Зархи же потом (по словам В. Абдрашитова) топил картину «Остановился поезд», где только мог, заявляя, что это серьезная неудача авторов.

Но вернемся к нашей поездке. В долгой беседе Зархи и Шейна возникла пауза, и, воспользовавшись этим, я заговорил о фильмах, снятых Александром Григорьевичем в «ленинградский период», и конкретно о фильме «Член правительства», актерские работы в котором меня восхищали. Особенно работы В. Ванина и В. Марецкой.

Вспоминая довоенный «Ленфильм», Зархи оживился, глаза его загорелись. Я никогда не видел его таким одухотворенным.

Рассказывая о прошлом, он заговорил о художественном руководителе «Ленфильма» Адриане Ивановиче Пиотровском, который был арестован в 1938 году по обвинению в шпионской деятельности и в том же году расстрелян. Пиотровский многое сделал для становления Зархи и Хейфеца как режиссеров. И вообще довоенный «Ленфильм» в немалой степени обязан своей славой Пиотровскому, без участия которого не снималась ни одна картина. На глаза Александра Григорьевича накатила печальная дымка, и он вдруг нервно вскричал: «Лёнька – сволочь!»

Мы с Шейном оторопели от столь неожиданного проявления классиком чувств.

– Кто?! – спросили мы в один голос.

– Лёнька! – последовал ответ. – Сволочь!

– Какой Лёнька, Александр Григорьевич?!

В рассказе о Пиотровском столь эмоциональное заявление о том, что какой-то неизвестный нам Лёнька – сволочь, выглядело по меньшей мере странно.

– Какой Лёнька?!

И Зархи наконец пояснил:

– Лёнька Трауберг!

Трауберг? Леонид Захарович? Знаменитый кинорежиссер, снявший в соавторстве с Г. Козинцевым несколько замечательных фильмов?! Мы даже как-то растерялись от столь нелицеприятной оценки, данной этому человеку. Трауберг был для нас классиком, как и Зархи, но для самого Зархи Трауберг был просто товарищем по студии, почти ровесником, с которым они трудились на «Ленфильме» бок о бок многие годы.

И вот что рассказал по этому поводу Александр Григорьевич.

– Когда на «Ленфильме» узнали, что арестован Пиотровский – а для нас это стало настоящей трагедией, – в личном разговоре со мной Лёнька (Трауберг) сказал, что в том, что произошло, виноват усатый мерзавец – имелся в виду Сталин. Представляете?! Разве это не подлость?! – И Зархи вновь изрек: – Сволочь!

– Почему же он сволочь? – не выдержал Шейн. – По сути, он прав…

– Да потому! Он сказал и ушел. А я две недели мучился, страдал, не зная, что мне делать: то ли он донесет на меня в НКВД, что я не отреагировал должным образом на его слова, то ли это сделать мне, пока он не донес первый!

Эта история про Лёньку-сволочь удивительно точно, лучше иных рассказов на эту тему, передает жуткую атмосферу, царившую в стране в конце тридцатых. Любое неосторожное высказывание могло стоить человеку жизни. Людей забирали ежедневно и отправляли на смерть.

В общем, все окончилось благополучно. Трауберг был и остался порядочным человеком, да и Зархи не совершил подлого поступка. Ни тот, ни другой не стали доносчиками. Но нервы «Лёнька – сволочь» Александру Григорьевичу основательно попортил, если даже спустя пятьдесят лет он столь эмоционально реагировал, вспомнив про этот случай.