– Виски? Коньяк? Пиво? – любезно предложил Мордаев, довольный непосредственностью «Анны».

– Нет-нет, – отказался Воскобойников.

Послышался звон старинных часов, отбивающих время. Воскобойников поискал часы глазами, но не нашел их.

Внимание его привлек стоявший в углу большой, около метра в диаметре, глобус странной окраски: океаны и моря на нем были желтого цвета, а материки темно-красного, и он напоминал арбуз-мутант. Это явно была не старинная вещь, как прочие предметы, и невольно возникал вопрос: кому пришло в голову поставить его в этом интерьере?

У Мордаева в кармане запел мобильный телефон. Он извлек его наружу, с кем-то переговорил и сказал Воскобойникову:

– Нас ждут.

Воскобойников покорно кивнул.

– Просьба: чтобы это было недолго, – попросил он.

– Да, да, – уверил его Мордаев.

И направился энергично к выходу, пригласив жестом следовать за ним. Воскобойников, взяв «Анну» за руку, вышел за депутатом в коридор. Молчаливый помощник замыкал шествие.

Они прошли через просторный холл, так же сияющий после реставрации, как и зал на входе, и оказались в большом помещении, стены которого были заставлены высокими книжными шкафами, полки которых были полны старинных книг, многие с золочеными корешками, отчего помещение имело вид библиотеки. В центре комнаты полукругом за невысоким журнальным столиком из прозрачного стекла стояло несколько кресел. В трех сидели люди. Это были мужчины от сорока и старше. Все были одеты в дорогие костюмы и одинаковые темно-красные галстуки поверх белых рубашек. Они оживленно беседовали. Когда вошла ведомая депутатом группа, все трое еще с минуту договаривали свой разговор, потом устремили взгляды на вошедших.

Мордаев с деловым видом устремился к столу. Воскобойникова и «Анну» молчаливый помощник увел к дивану, стоявшему у свободной от книжных шкафов стены. Все трое сели там.

Пока Мордаев говорил вступительную речь, Воскобойников с напряженным вниманием разглядывал сидевших за столом мужчин. Холеные лица, уверенные манеры, неспешность речи – все это говорило о том, что сидящие за столом считают себя людьми особенными, избранными, не такими как все, которым дозволено если не всё, то многое, и главное – дозволено решать судьбы людей, потому что только они знают, что для других полезно, а что – нет. Воскобойникову была знакома эта порода. Он встречал ее представителей в кабинете у Главного. При виде их в нем возникало чувство ненависти. Но ненависть эта была не активного свойства, а какой-то вялой, точно побитая собака, которой надо лаять, но нет желания.

В речь Мордаева Воскобойников не вслушивался. Его не интересовало, чтО тот говорит «денежным мешкам». Ему казалось, если он не станет вникать в содержание слов депутата, то останется непричастным к его затее выдать желаемое за действительное. Изредка до него долетала знакомая словесная конструкция – «живая резина». «Живая резина» то, «живая резина» это… «Анна» с горящими глазами оглядывала убранство интерьера, напоминая ребенка, которому выпало счастье увидеть столько чудесных игрушек сразу и сознание которого с трудом справляется с обилием впечатлений.

Воскобойников включился в общий ход происходящего, когда Мордаев подошел к нему и попросил продемонстрировать «свое изобретение» тем, ради кого они сюда пришли.

– Анна, встань, – попросил Воскобойников, безрадостно подчиняясь указанию депутата. – Идем к столу.

Все трое вышли на середину комнаты и встали на расстоянии двух метров от стола, где их хорошо было видно..

– Это Анна, – с глупым выражением лица сказал Воскобойников. Раз уж принял предложение Мордаева, надо было что-то говорить. – Анна, повернись… Подними руки вверх… Опусти их…

«Анна» послушно выполняла то, что требовал от нее Воскобойников, не понимая цели этого занятия.

Мордаев, наблюдая за нею, буквально сиял, словно радовался за любимую дочь, успешно сдающую экзамен.

«Денежные мешки», объединенные общим скепсисом, разглядывали «Анну» и не спешили делать какие-либо выводы. Словно ареопаг из трех небожителей решал, быть народу на земле или нет. Понаблюдав за действиями девушки из «живой резины», они стали негромко обсуждать увиденное, предполагая, что им хотят всучить туфту! Слишком не похожа была представленная им девушка на куклу из силикона.

Мордаев, весь обратившись в слух, ловил каждое сказанное за столом слово. Почувствовав, что сомнения в подлинности представленного экспоната начинают преобладать и его затея может рухнуть, он схватил «Анну» за руку и притащил ее к столу. Глаза его блестели, ноздри шевелились, словно он вдыхал запах только что пожаренного стейка.

– Михаил Дмитриевич! Олег Владимирович! Роман Аркадьевич! – восклицал он, стараясь при этом не терять лица, не заискивать чрезмерно, ведь он тоже – не чудак с мороза, а фигура в своем депутатском деле заметная. – Если у вас есть сомнения, потрогайте ее… Это силикон! В этой девице нет ни метра кишок, ни капли крови! – И он с силой ткнул пальцем в щеку «Анны», вдавив ее.

«Анне» не понравилось такое обращение, и она попыталась уклониться от депутата. Но Мордаев держал ее крепко.

Тот, кого депутат называл Михаилом Дмитриевичем, высокий, худощавый, с длинными нескладными ногами, с резко очерченными чертами лица, вылез из кресла, направился к «Анне».

Подойдя к ней вплотную, пристально заглянул ей в глаза. Обычно те, на кого он так смотрел, старались отвести взгляд. Но «Анна», далекая от земных страстей, с вызовом посмотрела на него, всем своим видом показывая, что он ей неприятен. А потом вообще показала язык. Михаил Дмитриевич, не привыкший, чтобы с ним так обращались, хотел дать ей по губам, но вовремя сдержался. Если эта девка из резины, подумал он, то глупо на нее обижаться.

– Потрогайте ее, не бойтесь, – возбужденно призывал Мордаев.

– А я и не боюсь…

Михаил Дмитриевич несколько мгновений оглядывал «Анну», решая, к какому месту прикоснуться. Хотел было ухватить ее за щеку, но с брезгливостью отказался от этого. Он взял «Анну» за запястье и сдавил его с такой силой, что оно стало почти плоским, толщиной не больше пальца.

– Похоже, что она и вправду из силикона… – сказал он с удивленным выражением и порадовался тому, что не дал до того резиновой девке по губам: глупо нормальному человеку обижаться на вещь.

Товарищи Михаила Дмитриевича за столом заметно оживились. Их взгляды устремились на Воскобойникова. Последовал вопрос: как же удалось заставить резиновую куклу для сексуальных услуг двигаться и вести себя по-человечески?

– Удалось… – ушел от ответа Воскобойников, желая, чтобы все это поскорее закончилось.

Он чувствовал себя крайне неуютно, словно лез в карман соседа. Он не испытывал сочувствия к тем, кого хотел обмануть Мордаев (вон они какие, гладкие, розовощекие, пахнущие дорогим парфюмом, далекие от забот обычного человека!), но ему не хотелось прослыть мошенником.

Тот, кого звали Олегом Владимировичем, самый скептичный из тройки, неожиданно спросил, щуря выпуклые глаза:

– А как она в постели?.. Секс и все такое?

– Не знаю, не пробовал…

– Да ладно врать-то! – не поверил Олег Владимирович.

Воскобойникову меньше всего хотелось, чтобы обсуждали его интимную жизнь, и он решил не вступать в разговоры и ограничиться молчанием.

– Он всего лишь изобретатель, – пришел на помощь Мордаев, – а не сексуальный извращенец…

– И все же с трудом верится, что эта девица из силикона, – сказал сдержанный и осторожный Роман Аркадьевич. – Я наблюдаю за ней несколько минут, и у меня нет сомнения, что она живая. Вон и крестик, вижу, у нее на шее… Скажите, Мордаев, вы ей заплатили за это представление?

Тут возбудился Михаил Дмитриевич.

– Послушай, Роман! Я только что держал ее за руку. Поверь мне, это силикон. Подойди, пощупай ее.

Роман Аркадьевич покачал головой.

– Послушайте, – вмешался в разговор коллег Олег Владимирович, – чего мы спорим? Давайте отрежем ей фалангу пальца… к примеру, на мизинце… И тогда поймем, живая она или из резины. Мелочь – фаланга пальца. – Он бросил взгляд на помощника Мордаева: – Принеси, любезный, нож или ножницы!

Помощник послушно поднялся с дивана, где сидел все это время, скучая и думая с грустью о своей простуженной жене, заболевшей так не вовремя, ведь они собирались на отдых в теплые края.

И тут возбудился Воскобойников.

– Не дам! – заявил он.

– Чего не дам?

– Пальцы ей резать!

– Чего это он? – хмуро спросил Олег Владимирович, обращаясь к Мордаеву. – Речь идет о больших деньгах. Хотите туфту нам слить?.. Режьте палец немедленно и кладите сюда, иначе сделки не будет! – Он указал на свободное пространство на столе среди стаканов и бутылок с минеральной водой.

Мордаев бросил умоляющий взгляд на Воскобойникова:

– Давай отрежем, чего ты? Что ей, резиновой, будет?

«Анна», сообразившая, о чем идет речь, спрятала руки за спину. Глаза ее испуганно забегали.

– Не дам резать! – заявил Воскобойников. Он старался сдерживать негодование. Лица «небожителей», с непониманием смотревших на него, обратились в нерезкие светлые пятна, словно с лиц этих содрали черты, и лишь сильный запах парфюма, долетавший до его носа, свидетельствовал, что перед ним не бездушные пятна, а живые люди. – Мне плевать, дадите вы деньги или нет, но уродовать девушку я не дам! Закажите себе подобную через Интернет и режьте ей пальцы! Можно еще и голову отрезать, чтобы посмотреть, что там внутри!.. Пошли, Анна, нам здесь нечего делать!

Он схватил «Анну» за руку и потянул ее к выходу. В силу возбуждения, охватившего его, не сразу сообразил, куда идти. Но когда нашел выход, движимый яростью, с легкостью открыл тяжелую высокую дверь с бронзовой ручкой, которую при других обстоятельствах, несомненно, одолел бы с трудом, и метнулся в коридор, утягивая за собою «Анну».

Они оделись и вышли из особняка. Перешли на другую сторону улицы. Воскобойников стал ловить машину. Как назло, никто не останавливался. Воскобойников нервничал, ему хотелось поскорее уехать, пока не появился Мордаев, способный гипнотически воздействовать на него. Наконец остановилась какая-то машина и после коротких переговоров, во время которых Воскобойников пообещал хорошо заплатить, лишь бы поскорее покинуть это место, они с «Анной» полезли на заднее сиденье.

Хорошо было после пребывания на морозе оказаться в теплой машине. И Воскобойников даже как-то повеселел. «Анна» опять не отрываясь смотрела в окно. Только на этот раз сидела, прижавшись к Воскобойникову, положив голову ему на плечо.

Некоторое время ехали молча. Молчал водитель, парень лет тридцати в вязаной шапочке, молчал и Воскобойников, не испытывавший желания заводить разговор. Парень нет-нет, да и поглядывал в зеркало заднего вида на своих пассажиров. Что-то в облике Воскобойникова и «Анны» возбуждало его интерес, но он не спешил с расспросами. Наконец любопытство взяло верх, и он заговорил.

– А мне ваше лицо знакомо, – сказал он, обращаясь к Воскобойникову.

– Не может быть, – напрягся тот.

– Вы изобретатель «живой резины», верно? – радостно поведал парень, довольный тем, что вспомнил, кто такой пассажир, сидящий сзади. – Только вот вашу фамилию, извините, запамятовал… А эта девушка и есть ваше изобретение?

Воскобойников недовольно повел головой: еще не хватало, чтобы этот парень попросил у него автограф.

– Вы ошиблись… Я экономист, а не изобретатель. – Он бросил взгляд в окно: далеко ли еще до дома? Если водитель продолжит этот разговор, придется покинуть машину до срока. – А эта девушка – моя родственница из Краснодара…

– Да нет, что вы! Это вы… Я видел вас по телевизору – на пресс-конференции… С вами еще депутат был… Шустрый такой! Тоже не помню его фамилию… А вот на лица у меня память хорошая… Стоит раз увидеть интересного человека, и он в голове у меня отпечатался навсегда.

– И все же на этот раз память вас подвела, – неприязненно сказал Воскобойников. Не было смысла говорить правду, скажешь – и объясняй: что, чего да как, а это уже порядком надоело. – И рад бы вам угодить, но, увы, я не изобретатель… Самое большее, на что хватает моей фантазии, как заменить перегоревшую лампочку в патроне…

Но парень в вязаной шапочке был уверен в свойствах своей памяти и не сомневался, что Воскобойников именно тот человек, какого он видел по телевизору.

– А девушка чего молчит? Ее тоже показывали в той телепередаче, в кадрах, снятых на видео. – И он подмигнул «Анне». – Так ведь? Признайся!

– Она не говорит, она немая от рождения, – сказал Воскобойников и, увидев, что до дома осталось совсем немного, попросил остановить машину.

Быстро расплатился и, подхватив «Анну» под руку, счел за благо поскорее удалиться.

[13]

Время шло. В один из будних дней Воскобойникову на работу позвонил Петренко. Услышав в трубке его голос, Воскобойников покосился в сторону Петухова, находившегося тут же в комнате, и понял, что должен следить за своей речью, чтобы не сказать лишнего, – и так сослуживцы потешались над ним, называя «изобретателем».

– Чего надо? – спросил он у приятеля.

– Как дела? – поинтересовался тот.

– Нормально, – ответил Воскобойников.

И перехватил взгляд Петухова, посмотревшего в его сторону.

– Старик! Брось, не обижайся, – сказал Петренко. – Ну, я неудачно пошутил… Это не повод, чтобы рвать отношения. Ты, между прочим, подставил меня еще больше. Сутки собачился с Эммой, пытаясь убедить ее, что ты все выдумал про моих баб… Еле погасил пожар!

– Я рад за тебя, – отозвался Воскобойников.

Петухов все еще косился на него, но стало ясно, что он думает о чем-то своем и взгляд его случайно застрял на Воскобойникове.

– Как там наша девочка? – спросил Петренко. Он решил, что конфликт улажен и ссора забыта.

– Нормально.

– Слушай, Леха, есть дело, – сказал он, помявшись немного. – Но это не телефонный разговор… Предлагаю встретиться на нейтральной почве.