Звездинцев взглянул на Саморядова.

– Что скажете, друг мой?

– Скажу, что все это мне не нравится… Быть может, нам следует сойти на одной из промежуточных станций? Потихоньку. И бежать как можно дальше от этого поезда?

– Надо подумать… Надо подумать…

Неожиданно в дверях появилась та самая блондинка, на ноги которой Звездинцев обратил внимание при появлении ее в вагоне.

Увидев молодую женщину, артист опять приосанился.

С интересом разглядывал блондинку и Саморядов. «Если бы не Катя, – подумал он о жене, – можно было бы завязать с этой красоткой близкое знакомство».

– Скажите, мужчины, – с беспокойством проговорила блондинка, – куда мы едем? Мы с моей сестрой Наташей ничего не можем понять… Почему-то мы оказались на вокзале, сели в этот вагон… Но куда идет поезд и зачем?.. Кого ни спросишь, никто ничего не знает.

– Мы с моим соседом едем до станции N, – пошутил Звездинцев, расплывшись в улыбке. – А вот куда вы едете, это вам лучше знать…

– А что такое станция N?

– Проводница сказала, что это крупный населенный пункт… – И, желая успокоить взволнованную блондинку, Звездинцев принялся вдохновенно расписывать незнакомое ему место: – Это курортный город… Там есть казино, музыкальный театр, в котором, возможно, мне придется петь… Также там есть санаторий с лечебными водами, где лечатся состоятельные господа. Много фешенебельных ресторанов, где можно отведать блюда различных национальных кухонь. Одним словом, маленький Париж в родных пенатах.

Блондинка, услышав все это, немного успокоилась, повеселела.

Повеселел и Звездинцев.

– Как вас зовут? – спросил он у блондинки.

– Матильда.

– Матильда? – удивился артист. – Редкое в наших краях имя. – И проговорил нараспев: – Ма-тиль-да де ля Моль! Звучит! Надеюсь, вам знаком роман господина Стендаля?

– Моя фамилия Одинцова… а не Моль.

– Тем лучше, душа моя! Позвольте представиться: Звездинцев, Антон Петрович… А это Павел, мой попутчик.

– Вы меня успокоили… – сказала Матильда. – А то едем, едем, за окном всё черно, и никакой ясности… Я тут даже подумала, может, мы случайно попали в поезд, в котором в полной секретности везут людей в какой-нибудь современный Освенцим, чтобы удушить их в газовых камерах. Я недавно смотрела об этом фильм. Ужас!

– В Освенцим свозили в основном евреев… Вы разве еврейка, душа моя? – Присутствие привлекательной, ухоженной женщины отвлекло артиста от неприятных мыслей, и он настроился на флирт.

– Нет. Я – русская…

– Ну вот, вам ничто не угрожает. Мы с Павлом тоже не евреи, хотя я не прочь им стать… Таким образом, наш поезд не может следовать в Освенцим, а направляется в населенный пункт N, где созданы все условия для райской жизни.

– Спасибо вам! – поблагодарила Матильда и выскользнула в коридор.

– Заходите в гости! – бросил вдогонку Звездинцев.

Лишь только Матильда ушла, лицо его вновь стало мрачным. И он опять потянулся за печеньем.

– Надо бы сходить в соседний вагон и посмотреть, что там, – сказал, помолчав, Саморядов.

– Хорошая идея, – согласился артист. – Но сперва давайте перекусим… У меня в минуты неясных состояний просыпается сильный аппетит, и мне стоит немалых усилий сдерживать себя в еде, как ездовую лошадь. Мне нельзя полнеть. Хорош будет на сцене Фигаро с животом Фальстафа!

Он нажал кнопку вызова проводниц. Ждать пришлось долго, минут десять или около того.

На этот раз явилась проводница, которая встречала пассажиров на перроне.

– Что так долго, уважаемая? – недовольно поинтересовался Звездинцев.

– Извините. Вас много, а нас только двое…

– Скажите, душа моя, в каком вагоне находится ресторан?

– В нашем поезде нет вагона-ресторана…

– Как?! – Звездинцев даже подскочил на сиденье. – А как же… – он не договорил и сделал жест рукой, словно кидал себе еду ложкой в рот.

– В поезде имеется блок питания, откуда еда автоматически доставляется в вагоны, – ответила проводница. И положила на столик карточку меню, которую держала в руках. – Вот перечень блюд, выбирайте… – И вышла из купе.

Звездинцев взял в руки меню и со скептическим выражением на лице стал изучать его содержимое.

– Щи постные! – поморщился он. – Кому пришло в голову кормить в дороге постными щами? Есть еще бульон с курицей… Брр! Так и вижу эту синюшную курицу, которую, разморозив, запустили в кастрюлю… На второе – котлета «Пожарская» с картофелем фри… И карп в сметанном соусе… Представляю, сколько костей в этом бедняге карпе!

Саморядов, откинувшись на спинку сиденья, с интересом наблюдал, как Звездинцев комментирует меню. И мысли разного рода одолевали его. «Вся эта история – какой-то абсурд! – думал он. – Станция N, карп в сметанном соусе!.. Куда я еду, черт возьми?! С какой целью? И вправду надо сойти по дороге, на первой же станции… Только надо быть готовым, когда поезд снизит скорость, чтобы тут же не мешкая покинуть вагон. Матильда не так уж была не права, когда сказала, что наш „скорый“ напоминает ей поезд, который в полной секретности следует в концлагерь…»

Затем Саморядов сосредоточился на мысли: брать ли с собой при бегстве чемодан, который принес носильщик и который якобы принадлежит ему, Саморядову? Надо предварительно заглянуть внутрь и проверить, что там. Саморядов не помнил, чтобы у них в доме был чемодан серебристого цвета. Опять же, если чемодан собирала в дорогу жена, Катя, нет вопросов. Но если чемодан попал к нему иным образом и там лежат вещи неизвестного происхождения, его лучше бросить. Решив оставить чемодан в случае бегства, Саморядов задумался. Мучительно старался вспомнить, что происходило с ним накануне отъезда и что теперь по неясной причине стало темным пятном.

После напряженной работы мысли в памяти возникла большая городская площадь с движением множества машин и кучей народа, толпящегося по краю ее в сквере. Лица, лица, молодые и не очень. Приятные, интеллигентные. Больше женщин… Два микрофона на стойках высятся перед толпой… Почему-то их два. Люди друг за другом подходят к микрофонам и что-то говорят по очереди. Потом отходят в сторону. Все это похоже на митинг, но это не митинг, а что-то другое. Над головами пасмурное свинцовое небо, моросит мелкий дождь. Деревья в рыжей осенней листве окружают людскую очередь, двигающуюся к микрофонам. Те, кто занимает место у микрофонов, говорят недолго, скорее даже коротко. Лица их серьезны и печальны. Что это, панихида по какому-то одному человеку или по нескольким умершим сразу? – старается пробудить свою память Саморядов. Трудно, мозг сопротивляется, не спешит объяснять происходящее в сквере… И опять в памяти черная дыра.

В реальность Саморядова возвращает голос Звездинцева:

– Какие напитки предпочитаете, мой друг? Тут приличный выбор! Есть французское красное вино… Рекомендую! Есть немецкая водка «Лев Толстой», французский коньяк «Растиньяк», виски «Марк Твен»…

– Мне кажется, Антон Петрович, – отзывается Саморядов, – это не перечень напитков, а какое-то книгохранилище. Посудите сами, Лев Толстой, Марк Твен, Растиньяк – один из героев ряда романов Бальзака…

– «Марк Твен» – бурбон, причем очень качественный… Насчет «Растиньяка» не знаю.

– Вы пьете бурбон? А как же голос?

– Вы правы, бурбон я не пью… Случается, могу выпить рюмку-две коньяку и не более того. Голос – он как живое существо, с ним надо считаться. Лелеять его, как женщину.

Звездинцев закрыл меню и передал его Саморядову.

– Что выбрали? – поинтересовался тот.

– Я решил заказать рюмку коньяку (посмотрим, что это за «Растиньяк»!), чай с двойным лимоном, пару бутербродов с красной икрой и яблоко.

– И это всё?

– Я не уверен в качестве местной еды… А икра – она и в Африке икра.

– Тогда я последую вашему примеру, – заявил Саморядов.

За окном по-прежнему катилась тьма, в которой не было просвета, и от этого казалось, что поезд движется в черном безвоздушном пространстве. Отсутствие каких-либо источников света и ощутимых для глаза реалий все больше и больше пугало Саморядова.

– Знаете что, – обратился он к Звездинцеву, – закажите на мою долю то же, что и себе. А я схожу в конец вагона, ознакомлюсь с туалетом… Потом попробую пройти в соседний вагон и посмотрю, что там.

Саморядов взял полотенце, лежавшее в комплекте с чистым постельным бельем, набросил его на плечо и вышел в коридор.

Дверь в соседнем купе была открыта. Там Матильда и сестра ее Наташа сидели рядом на диване. У обеих был расстроенный вид. На столике стояли два стакана чая в металлических подстаканниках и лежала нетронутая еда.

Увидев в коридоре Саморядова, Матильда подалась к нему.

– Павел! Так вас, кажется… Можно, мы придем к вам в гости? – спросила она. – А то ужасно мерзко и одиноко…

– Конечно, приходите, – дал согласие Саморядов. – Я отлучусь ненадолго, а когда вернусь, милости просим!

И он продолжил движение по коридору в конец вагона. По дороге обратил внимание на потолок, на котором, в отличие от привычного освещения, имевшего место в обычных вагонах, хаотично мерцало, подобно мелким звездам в ночном небе, множество мелких лампочек.

Казалось бы, такое освещение должно приятно радовать глаз искусной выдумкой дизайнеров, но Саморядову подобное скопление светящихся точек представлялось подозрительным и лишний раз заставило задуматься над странностью происходящего.

Следующее по ходу движения шестое купе было закрыто. Но, судя по голосам, доносившимся изнутри, там тоже находились люди.

В седьмом купе сидела старуха и что-то вязала на спицах. Вид у нее был умиротворенный, как у человека, который всем доволен. Видимо, в том, что происходило с нею, она не видела ничего необычного. Напротив старухи на диване сидела девочка лет пяти, светловолосая, миленькая, и листала книжку большого формата с яркими цветными картинками. Увидев эту книжку, Саморядов уже не впервые подумал о странном стремлении издателей делать книжки для детей большого формата, с трудом помещающиеся в детских руках, будто в расчете на то, что дети обладают плохим зрением. Девочка, в отличие от взрослых пассажиров и подобно старухе, не видела ничего необычного в своем положении. Она находилась в том нежном возрасте, когда на странности происходящего мало обращают внимание… Как потом выяснится, ребенку было сказано, что ее везут к маме, и девочка не испытывала беспокойства.

Далее шло восьмое купе. Там сидели двое мужчин среднего возраста. Один лысый, с желтоватой кожей, другой, наоборот, с густой темной шевелюрой, стоящей дыбом наподобие цирковой лошади.

Увидев Саморядова, лысый мужчина неожиданно сорвался с дивана и, высунув голову из двери, громко позвал его:

– Постойте, уважаемый! Вы не знаете, что такое станция N?

– Это населенный пункт, до которого следует наш поезд… – задержался Саморядов.

– И всё? Не много… – Лысый явно был разочарован таким ответом. – Я и сам догадываюсь, что это населенный пункт.

Саморядов вспомнил слова вдохновенно вравшего Матильде Звездинцева.

– Говорят, там есть казино, музыкальный театр, санаторий с лечебными водами. Много ресторанов… Одним словом, маленький Париж в родных пенатах!

И устремился дальше.

В следующем купе сидели две немолодые женщины, пестро одетые, которых Саморядов видел ранее, когда, прибыв на место, выглядывал из купе. Женщины были заняты разговором, в котором одна в чем-то настойчиво убеждала другую, и не обратили на Саморядова внимания.

Последнее, десятое, купе было закрыто.

Саморядов прошел дальше – к туалету. Открыл дверь, заглянул внутрь. В туалете было очень чисто, и внешний вид его ничем не отличался от обычных туалетов в вагонах СВ. За исключением одной детали: в верхнем углу зеркала, расположенного над раковиной, был прикреплен небольшого размера черный крест. Веяние времени, подумал Саморядов.

Неожиданно в зеркале, точно на экране телевизора, появилось мужское лицо. Оно мелькнуло, загадочно усмехнувшись, и исчезло, немало озадачив Саморядова. «Что это еще за соглядатай?» – подумал он раздраженно.

Саморядов вышел в тамбур. Стекло в двери, ведущей в соседний вагон, было не прозрачным, как обычно, а темно-красного цвета, и за ним ничего не было видно. Саморядов подергал дверную ручку. Дверь не открылась. Он подергал ручку вторично, эффект был тот же самый.

Саморядов постоял с минуту перед дверью, стараясь что-либо разглядеть через темно-красное стекло, но так ничего и не увидел. И вернулся обратно в вагон.

Теперь он шел к своему купе, стараясь не задерживаться по пути. И если бы кто-либо из пассажиров обратился к нему сейчас с вопросом, он, вероятнее всего, проигнорировал бы его.

Войдя в свое купе, Саморядов с озабоченным видом уселся на диван.

Звездинцев хлопотал возле столика в ожидании его прихода. На столике уже стояли заказанная им еда, бутылка коньяка, две рюмки и два стакана чая с лимоном.

– Как видите, жду вас! – сказал артист, указывая на еду. И поинтересовался походом Саморядова в тамбур: – Удалось что-либо выяснить?

Саморядов придвинулся к столику.

– Ничего… Вышел в тамбур, дверь, ведущая в соседний вагон, заперта на ключ. В общем, пустые хлопоты.

Звездинцев разлил коньяк по рюмкам.

– Может, это и к лучшему, – заметил он. – Когда многого не знаешь, крепче спишь… Как-то все странно и малопонятно. Мобильная связь с внешним миром не работает. Я пытал проводницу, что со связью. Она сказала: связь не работает на всем маршруте до станции N.

– Хочу вам кое-что рассказать, – проговорил Саморядов. – Находясь в туалете, я увидел в зеркале мужское лицо… И это было не мое лицо, а лицо другого человека. Оно мелькнуло и исчезло.

Звездинцев нахмурился.

– Меня это не удивляет…

Выпили. Стали закусывать бутербродами с икрой. Звездинцев заказал их несколько штук.

– А икорка ничего… Свежак! – отметил он.

Саморядов вспомнил о просьбе Матильды и сообщил:

– Наши соседки попросились к нам в гости. Сказали мне, что они в панике, что их одолевают нехорошие мысли. Вы не возражаете, если они придут?