В Москве царил серый, бессолнечный ноябрь. Холодный ветер то стихал, то принимался буйствовать, вцепляясь в полы одежды, норовя сорвать и унести низко надвинутую шляпу. Частый дождь сменялся промозглой взвесью, от которой не спасал зонт, взвесь оборачивалась мокрым снегом, затем все повторялось. Палые листья, еще недавно казавшиеся россыпями солнечного света, теперь слежались в бурую сырую жижу и неприятно чавкали под ногами.

Врубель поднимался в четыре часа утра, наскоро завтракал и спешил в мастерскую. Он шел пешком – в столь ранний час на улице еще не было извозчиков. В мастерской он зажигал огромную электрическую лампу – сейчас она казалась ему единственным источником света. Художник уходил из дома затемно, затемно же возвращался. Вместо привычных четырех часов в день теперь он проводил в мастерской четырнадцать. Чернильная тьма, холодная и липкая, сделалась его постоянной спутницей.

«Проклятая темнота! – бранился Врубель про себя. – Хоть бы скорее декабрь и снег, все краше, все приятнее! Эта темень похожа на темень преисподней. Говорят, там жар и огонь… Черта с два! Тьма вроде этой и холод!»

– Ты-то знаешь, каково там! – вслух обращался он к кому-то невидимому. И тогда ему казалось, что безмолвная тьма приходила в движение.

Случалось, что Врубель забывал о еде и с утра до позднего вечера поддерживал себя шампанским. Вкус вина теперь казался отвратительно кислым, а хмель не приносил знакомого веселого воодушевления, зато приливы сердитой бодрости наступали быстро и безотказно.

Поначалу Врубель пробовал отдыхать во время коротких полуденных прогулок, но вскоре отказался от них. Дело было даже не в том, что художник жалел времени – нет. Его начало раздражать все то, на что он привык не обращать внимания. Деревья стояли голыми, и неясным казалось, вернутся ли они к жизни. Пасмурная серость как будто похитила все цвета, отчего мир сделался похож на черно-белую фотографию. Теперь вместо прогулок Врубель надевал пальто и пятнадцать минут стоял под открытой форточкой мастерской. Художник курил крепкие папиросы и наблюдал, как голые ветви старого тополя боролись с ветром. Они казались Врубелю руками тощего живого существа, а в косматых тучах, занавесивших небо, он снова и снова угадывал уже знакомую растрепанную гриву. Едва подумав об этом, художник скидывал пальто и бросался к мольберту, на котором был установлен огромных размеров холст.

Молодой живописец Владимир фон Мекк по просьбе Врубеля прислал ему пару десятков красивейших фотографий кавказских пейзажей. Панораму дальних гор Врубель написал легко и быстро – ему и раньше случалось писать пейзажи, опираясь на фотографические снимки. Но не красота горных вершин, покрытых снегом, занимала живописца. День за днем он писал передний план. Теперь он подолгу нацеливал кисть, затем резкими и точными, словно удары, движениями высекал образ, стараясь захватить и удержать то, что скрывалось от человеческих глаз в непроглядной темноте.

Полтора месяца прошло в неистовой работе, и наконец картину «Демон поверженный» можно было считать завершенной. Решительным взмахом кисти Врубель нанес последний мазок и отпрянул от холста, спеша разорвать дистанцию, – в этот миг ему показалось, что чернота, написанная красками, готова прянуть на него и ухватить когтистой лапой за горло.

Не опуская кисти, Врубель стоял, переводя дух. Художник не сводил глаз с крылатой фигуры, распластанной на холсте – длинной и холодной, иссиня-серой, как пасмурный ноябрьский день. Он намеренно выбрал для кожи демона именно этот цвет – тем ярче смотрелись крылья, оперенные золотыми перьями, теперь изломанные и бессильные, не способные поднять своего хозяина ввысь. Художник подмешал в краску металлические порошки – теперь при ярком свете крылья Демона сверкали по-настоящему.

Да, картину можно было считать завершенной. Подумав об этом, Врубель готов был убирать кисти и отправляться домой – чернильная темнота уже давно сгустилась за окном.

Врубель знал, что прежней темноты снаружи нет. Сейчас он наденет пальто и каракулевую шапку, хитрым способом завяжет длинный шарф, с наслаждением вдохнет холодный зимний воздух. Там, снаружи, в свете редких фонарей искрится снежок, а голые ветви деревьев покрывает блестящая хрупкая ожеледь. Стоит ветру слегка подуть, как хрустальные веточки придут в движение и зазвенят – тихим-тихим, совершенно волшебным звуком, который не так-то легко расслышать на ходу… В этот момент художник невольно вздрогнул. Он увидел, что глаза написанного демона вдруг полыхнули ненавистью.

– Радуйся, творец! – услышал Врубель уже знакомый голос. В этот раз он звучал глумливо. – Вышло недурно, особенно для человека! Осталось донести это до других людей, чье доброе слово так дорого тебе!

Врубель молча погрозил картине кулаком.

* * *

Врубель уже не раз задумывался над тем, что картину, написанную не по заказу, но по собственному почину, мало только написать. Продать ее галерее или коллекционеру порой гораздо труднее, причем в деле продажи оказываются бесполезны и навыки живописца, и награды, присужденные на выставках, и даже связи с богатыми ценителями искусства.

«Демона поверженного» Врубель полагал вершиной своего творчества. Увы, он не услышал слов одобрения ни от кого – любой, кто бы ни взглянул на картину, высказывал только непонимание да изредка страх. Правление Третьяковской галереи принялось рассматривать вопрос приобретения картины, но обсуждение затянулось. Решение откладывалось раз за разом, и Врубель уже не сомневался, что там просто изобретают наиболее витиеватую формулировку для отказа. Даже верный Серов сделал замечание относительно самой фигуры демона – излом рук показался ему противоестественным. Тут уже Врубель не выдержал.

– Что ты знаешь о демонах? – закричал он. – Где ты, черт побери, видел демона, чтобы судить о его руках?

Но понемногу уверенность Врубеля в своей новой картине ослабла.

«Не могут же они все разом заблуждаться, – подумал художник. – Это невозможно. Видимо, я просто слишком устал и не замечаю очевидного».

С этими мыслями Врубель бросился переписывать «Демона поверженного» – главным образом, лицо. Он делал это день за днем, с невероятным усердием и упорством.

Журнал «Мир искусства» организовал выставку в Санкт-Петербурге и принял «Демона поверженного» в экспозицию. Врубель приехал следом и принялся переписывать лицо Демона прямо в галерее.

При этом силы художника оказались на исходе. В голову приходили мысли одна мрачнее другой. Маленький Саввочка часто и подолгу болел; Надя жаловалась, что Мамонтов вернулся к своему театру, однако после разорения его характер испортился, и общество Саввы Великолепного сделалось невыносимым для артистов.

В характере самого Врубеля теперь происходили пугающие перемены. Молчун сделался многословным, рассудительный и спокойный Философ – буйным и непримиримым. Теперь любая неприятная мелочь представлялась ему оглушительной. Будь то дурная новость, пятно на одежде, грубый оклик на другой стороне улицы, просто недоброе слово – Врубель со страхом замечал, что его пальцы сами собой сжимаются в кулаки, в груди поднимается горячая волна гнева, а рот щерится в злобном оскале. Пару раз доходило до рукоприкладства – люди диву давались той невероятной силе, с которой дрался маленький, изящный с виду художник.

Все закончилось тем, что друзья и родные убедили Врубеля обратиться к врачу-психиатру. Художника консультировал профессор Владимир Бехтерев. Он и поставил диагноз – неизлечимый прогрессивный паралич. Вслед за этим автора «Демона поверженного» поместили в клинику.

Почти год Врубель провел в психиатрических лечебницах. Профессор Владимир Сербский подтвердил диагноз, поставленный Бехтеревым. Известие о болезни Врубеля просочилось в прессу, и газета «Русский листок» разразилась злорадной статейкой под заголовком «Душевнобольные декаденты». Друзья и родные художника бросились на его защиту и добились печатного опровержения статьи. В конце года Серов, Дягилев и Александр Бенуа организовали очередную выставку «Мира искусства», где было представлено сразу тридцать шесть работ Врубеля. Таким образом друзья хотели показать работы художника публике и одновременно доказать его душевное здоровье.

На открытии выставки в Санкт-Петербурге присутствовал сам император, картины Врубеля удостоились его внимания и похвалы. Теперь на работы художника нашлось множество покупателей, публика не скупилась на деньги и хвалебные отзывы о картинах еще недавно непризнанного мастера.

Обо всем этом Врубель узнал гораздо позже, когда состояние здоровья несколько улучшилось. Почти год художника одолевал бред величия, и лишь ближе к осени в его сознании проявилась некоторая ясность. Тогда же он заметил, что не может больше рисовать.

При мысли об этом Врубель не испытал ужаса или огорчения – одно лишь безразличие. Он помнил, что Демон повержен. И больше не чувствовал его присутствия. Не чувствовал он ни облегчения, ни радости – одну лишь зияющую пробоину в собственной душе, по обе стороны которой не было ничего.

Временами врачи сомневались в поставленном Врубелю диагнозе. Да и невозможно было объяснить с научной точки зрения, как человек, способный принимать образы тонкого мира, бросил вызов недоброй потусторонней сущности и надорвался, сражаясь с нею.