– Итак, Репин, Шишкин, Айвазовский, Леонид Пастернак, Аполлинарий Васнецов. – Издатель Иван Кушнерев перечислял фамилии художников. Казалось, списку не будет конца.

Петр Кончаловский, компаньон братьев Кушнеревых по издательскому делу, весело постукивал пальцами по конторке. Список художников состоял из восемнадцати фамилий, и те из них, что не считались знаменитыми, были, по крайней мере, достаточно известны. После довольно продолжительной работы Кончаловскому удалось привлечь их всех к оформлению юбилейного издания сочинений Лермонтова. Выход двухтомника был приурочен к годовщине гибели поэта. В обеих столицах нового издания ожидали с плохо скрываемым нетерпением.

– Безумно объемная переписка! – поделился Кончаловский с компаньоном. – Право, Иван Николаевич, больше меня переписывался только Вольтер! Но результаты того стоят! Лучшие мастера современности изъявили согласие участвовать!

– Браво, Петр Петрович. Притом что гонорар не так уж велик.

– Я предложил бы им больше, но – чем богаты, – развел руками Кончаловский. – По счастью, все как один не думают о деньгах. Эта работа для них – дань уважения великому поэту.

– Уверяю вас, с такими именами издание ждет успех! – улыбнулся Кушнерев. – И в нем будет немалая ваша заслуга. Я поздравляю вас, Петр Петрович.

– Пустое, – скромно отвечал Кончаловский. – Я всего лишь организовал процесс. Если быть точнее, даже не организовал, а только подготовил почву для него.

– Насколько мне известно, до вас подобного не делал никто.

– Я предоставил каждому из них свободу выбора произведений для иллюстрирования. – Кончаловский вернул разговор в практическое русло.

– Не выйдет ли так, что все наши прославленные мастера гурьбой набросятся, скажем, на «Бородино»? – усмехнулся Кушнерев.

– «Бородино» я, безусловно, закрепил бы за Василием Верещагиным. – Кончаловский посмотрел за окно с самым мечтательным видом.

– Я не видел его фамилии в вашем списке.

– Увы, мне не привелось застать Верещагина в России. Он сейчас путешествует, кажется, где-то в Азии. А мы не имеем достаточно времени, чтобы дождаться его возвращения.

– «И ядрам пролетать мешала гора кровавых тел», – продекламировал Кушнерев.

– Гору кровавых тел лучше Верещагина не напишет никто.

– Так вы уверены, что свобода выбора не повредит делу? – Кушнерев оторвался от обсуждения Верещагина с явной неохотой. Его немного раздосадовало то, что лучший из современных баталистов не приложит руку к иллюстрациям в юбилейном издании Лермонтова.

– Признаюсь, поначалу я сам опасался того же, но обошлось. И это не удивительно. Ведь каждый художник имеет свои особенности и свои предпочтения, это видно, в конце концов, в работах каждого из них. Будьте покойны, художников хватит каждому произведению. И иллюстрации выйдут на загляденье!

– Однако, – прищурился на список Кушнерев. – Кто таков этот М. А. Врубель? Я никогда прежде не встречал его фамилии. Кто-то совсем молодой?

– Отнюдь, – возразил Кончаловский. – Это достаточно зрелый художник, хотя и я до недавнего времени не слышал о нем. Но о Врубеле в один голос говорят Серов и Коровин, оба называют его чуть ли не гением. От них знаю, что он выпускник Академии художеств и был на хорошем счету среди учеников профессора Чистякова. Это достойно доверия. В довершение всего Врубеля рекомендовал Мамонтов. А Савва Иванович, как известно, плохого не посоветует. Врубель сейчас проживает здесь, в Москве. Я успел немного познакомиться с ним лично – это весьма интеллигентный человек. И весьма талантливый.

– Может быть, Врубель сумеет заменить нам Верещагина в «Бородино»?

– Нет, Врубель чужд батальной темы. Но он, как никто другой, проработал образ Демона из одноименной поэмы, понимаете?

Кушнерев кивнул в знак согласия. «Демон» так «Демон» – в конце концов, число поклонников этой поэмы в последние годы росло на глазах. Значит, хорошие иллюстрации к ней придутся как нельзя кстати.

* * *

Врубель получил заказ на пять больших и тринадцать малых иллюстраций к двухтомнику Лермонтова. Предложение Кончаловского поработать над иллюстрациями к произведениям любимого поэта обрадовало художника. Не задумываясь, он выбрал поэму «Демон», повесть «Герой нашего времени» и несколько стихотворений. На время работы художник даже переселился из дома Мамонтовых, сняв отдельную квартиру.

– Здесь мне не управиться в положенный срок, – пояснил он. – Жизнь у вас бьет ключом. И это само по себе прекрасно, но слишком много соблазнов для увлекающегося человека.

Однако полного уединения, близкого, пожалуй, даже к затворничеству, у Врубеля не вышло и по новому адресу: здесь он оказался близким соседом самого Кончаловского, с которым уже успел подружиться. И вскоре в гости к художнику зачастили дети издателя, особенно двое сыновей-погодков, гимназисты Петя и Максим.

Подростки серьезно интересовались искусствами, благо отец-издатель, сам имевший весьма широкий круг интересов, всячески поощрял и поддерживал их стремления. Братья отличались по характеру, и тем более удивительной казалась их привязанность друг к другу и общие склонности. Макс, как по-простому называли старшего из братьев, – тихий и застенчивый, склонный к глубокомысленным суждениям, не терялся на фоне младшего, бойкого и шустрого Пети. Скорее он походил на его наставника: спокойного, сдержанного и мудрого. А Петя, с виду непоседливый, проявлял большую тягу к рисованию – искусству, требующему именно усидчивого и терпеливого нрава.

Оба брата зачитывались стихами Лермонтова и, как полагается подросткам, грезили его романтикой. Неудивительно, что их привлек поселившийся поблизости Врубель.

Человек тридцати пяти лет мог бы показаться подросткам почти что старым, но на старика Врубель не походил. Невысокого роста, изящный, художник выглядел значительно моложе своих лет, но речь, многие знания и опыт выдавали в нем зрелого человека. При этом с подростками он держался как с равными, а творчеством Лермонтова проникался едва ли не больше, чем Петя и Макс, вместе взятые. И вскоре Врубель стал для братьев другом – необычным, так похожим на выходца из иного, фантастического измерения.

Непоседливый Петя, как и следовало ожидать, забегал в гости к художнику много чаще Макса и мог просиживать у него часами, слушая рассказы Врубеля – в обществе подростков Молчун делался весьма разговорчив – и наблюдая за тем, как тот работает. И было за чем наблюдать!

Обыкновенно художники, которых Петя привык видеть за работой, или ученики художественной школы именно писали либо рисовали. К той манере, с которой держался у мольберта Врубель, эти слова не подходили. Его движения больше всего хотелось назвать колдовством, и в этом слове не было ни капли иронии.

Врубель двигался перед мольбертом так, как будто холст или картон были порталом, различимым для него одного. Впрочем, о том, насколько видим этот портал для самого художника, оставалось только догадываться. Скорее всего, большую часть времени его заволакивало чем-то наподобие клубящегося тумана, в который Врубель вглядывался долго и пристально, точно выискивал что-то или прицеливался, готовясь ухватить и удержать неуловимое послание мира, скрытого по ту сторону мольберта. Он часто пел за работой – тихо, почти шепотом, если еще только начинал высматривать нужные образы, или же, наоборот, во весь голос – если образы были найдены и уже спешили облечься в краску.

Временами взгляд и движения художника делались уверенными, и тогда он будто высекал свою картину из незримого для всех остальных. Для иллюстраций к Лермонтову художник выбрал черную акварель. Мазки, пятна и линии самых непредсказуемых форм и размеров появлялись на картоне то в одном, то в другом месте, и неясно было, что художник собирается изобразить. Затем новые мазки, линии и пятна, ложась поверх предыдущих, соединяли их в новые очертания. Образы вырисовывались постепенно.

При этом Врубель совершенно не берег те наработки, которые по какой-то причине не устраивали его. Тут мастер оказался чрезвычайно скор на расправу – на глазах Пети и Макса уже несколько готовых работ буквально пошли под нож и теперь устилали пол мастерской, изрезанные до состояния бахромы. Сияющие горы Кавказа, летящие вскачь кони, офицеры и горцы, прекрасные грузинки и черноволосые демоны теперь шуршали под ногами Врубеля и его юных гостей. Это ничуть не смущало самого художника – устремив взгляд на очередной лист картона, он снова и снова принимался извлекать зримое из незримого.

Как бы то ни было, работа спорилась. Ряды серо-черных акварелей – уже завершенных иллюстраций – постепенно выстраивались вдоль стен, то и дело прирастая новыми. Каждую из них Петя и Макс ждали с нетерпением, а дождавшись, подолгу рассматривали и обсуждали.

Часть акварелей мальчики не сразу сумели даже разобрать – написанное оказалось для них загадкой, где изображение следует отыскать среди множества на первый взгляд хаотичных пятен. Это всякий раз удивляло и смешило самого Врубеля – он не ожидал от своих работ подобного эффекта.

– Вот это – князь, жених Тамары? – предположил Петя, разглядев как следует очередную иллюстрацию.

– Все верно, дорогой друг. Это к строкам: «Несется конь быстрее лани». (Слова поэмы Врубель произнес нараспев.)

– Это не всадник и не конь даже, – медленно проговорил Макс, по-прежнему не отрывая глаз от акварели. – Вы как будто написали самое движение.

– Значит, получилось, – утвердительно кивнул Врубель. Похоже, он обращался сам к себе.

– Не в первый раз, Мишель! – Петя взял в руки акварель, стоявшую по соседству. На ней Казбич, черный и страшный, заносил кинжал над похищенной Бэлой. – Здесь тоже!

– Дай-ка сюда. – Врубель взял картон из рук Пети и поставил перед собой на мольберт. Затем, склонив голову набок, начал «прицеливаться».

Наконец, после продолжительного молчания, художник спросил:

– Где же здесь ты видишь движение?

Теперь перед акварелью замер Петя. Впрочем, молчал он не слишком долго.

– Не могу это объяснить! – признался он. – Но вижу. Есть оно, и все тут.

Макс молча поднял руку, как будто просил слова у учителя на уроке в гимназии.

– Прошу вас, молодой человек! – кивнул Врубель.

– Мне кажется… – начал Макс. – Впрочем, казалось чуть раньше. А сейчас я смог понять и готов объяснить, в чем дело.

Врубель и Петя слушали, не перебивая.

– Дело здесь не в фигурах людей. Дело в том, как здесь написан фон, – продолжал Макс. – Эти мазки и линии, они как будто несутся. Наподобие снежинок в метели. От этого все выглядит подвижным.

– Точно, точно, Макс! Вот почему! – радостно затараторил Петя.

– Хм, вот как! – Врубель задумчиво прищурился на акварель. Ясно было, что суждение гимназиста навело его на новые мысли или даже подсказало ответ, который он сам искал и не мог найти. – А я все думаю, что здесь не так!

– Не так? – удивились братья.

– Именно, друзья мои! Оттого, что Казбич с добычей остановился на месте, пейзаж вокруг них не должен лететь! – воскликнул художник. – Это же не театральный занавес в свете фонаря, изображающего метель! Да и не было в книге у Михаила Юрьевича ни дождя, ни метели – день был погожий!

– И нападение среди бела дня! – заключил Макс.

– Именно! – подтвердил Петя.

– Вот и выходит, что здесь я допустил досадную ошибку, – самым будничным тоном закончил Врубель. – А разглядел не сразу, и то лишь благодаря вашей помощи. Поэтому делать здесь нечего.

– То есть как это – нечего? – не понял Петя. – Что же теперь будет с картиной?

– Зарэжу! – Врубель улыбнулся, но при этом страшно сверкнул глазами, а единственное слово прозвучало из его уст поистине кровожадно – с горским акцентом.

Пока Петя и Макс сообразили, что Врубель не шутит, спасать акварель было поздно. Откуда-то из-под одежды Врубель вытянул большущий складной нож, с треском разложил его и… Такие молниеносные удары крест-накрест оценил бы по достоинству сам Казбич.

Четыре неровных куска картона упали на пол. Врубель как ни в чем не бывало принялся готовить к работе новый лист.

– Жалко, – вздохнул Петя.

– Ничего страшного, – успокоил его Врубель. – В работе людей искусства – обычная практика. Разве мало строк вымарал сам Михаил Юрьевич? То-то. С живописью и рисунком то же самое. А акварелей я напишу еще!

– Мишель, – спокойно проговорил Макс, поднимая с пола пару кусков другой акварели, «зарэзанной» немногим раньше. Она изображала Демона, склонившегося над плачущей Тамарой, – а можно я заберу вот это? Дома склею и оставлю себе, очень уж нравится!

– Пожалуйста. – Врубель даже не обернулся. Он уже примерялся к чистому листу, высматривая пятна и штрихи, способные срастись в новую иллюстрацию.

– Вы заново напишете Казбича и Бэлу? – спросил Петя.

– Полагаю, не стоит. – Художник уже накладывал пятна, с каждым новым движением приступая то к одному, то к другому участку будущей картины.

– Почему?

– Он надоел мне, – запросто ответил Врубель. – Слишком уж печальная история. Сейчас я хочу веселую – хотя бы ненадолго. Мне видится праздник в доме грузинского князя. Пусть на нем звучит музыка и танцует прекрасная Тамара. Пусть танцует так, чтобы сам Демон остановился и вздохнул!

– А какая она? – спросил Петя.

– Тамара? Необычайная красавица, раз даже Демон обратил на нее внимание!

– Нет, я не о Тамаре! Я о грузинской музыке. Мне никогда не доводилось слушать ее.

– О! Грузины – изрядные музыканты! Их хоровое пение славится далеко за пределами Грузии. Без преувеличения, самые искусные из них могли бы, пожалуй, потягаться с певцами Италии! Что до мелодий… – Тут художник остановился, подбирая наиболее подходящие слова. – Они весьма своеобразны. Их ритм… Я бы назвал его рваным. Их не получилось бы ни напеть, ни насвистеть, разве что выбить ладонями по столу, но это будет лишь малая, барабанная часть. А там играют не только барабаны. В их музыке сочетаются флейты и зурны, струнные чонгури и особенные бубны. Это не так-то легко описать словами. Но, поверьте мне, друзья, это вполне возможно написать акварелью! – весело закончил художник, возвращаясь к работе.

Врубель знал, о чем говорил. Он с большим удовольствием слушал кавказскую музыку в то время, когда пытался обосноваться в Одессе в компании скульптора Эдуардса. Художники часто посещали ресторан, вернее, духан «Арагви». Духан принадлежал семье, перебравшейся в Одессу из Тифлиса. Там-то Врубель и познакомился с музыкой чонгури, зурн и бубнов, а заодно со всеми прелестями грузинского застолья. Правда, ему тогда и в голову не могло прийти, что когда-нибудь он станет писать картину кавказского праздника. Сейчас воспоминание об «Арагви» вспыхнуло в памяти ярким всполохом. Ярким и весьма своевременным!

* * *

Принимая готовый набор иллюстраций, Кончаловский надолго задержал взгляд на акварели, которую Врубель назвал «Пляской Тамары». Он разглядывал ее снова и снова и лишь из деликатности не задавал вопроса «Что здесь изображено?». Само собой, Кончаловский видел живописные работы Врубеля и ранее, еще при первом знакомстве, и был впечатлен ими. Однако акварельные иллюстрации к произведениям Лермонтова удивили издателя. Для него большая их часть оказалась загадочными картинками – примерно так же, как ранее для Пети и Макса.

«Вот это да… – растерянно думал Петр Петрович. – Как же это понимать?»

Других мыслей не возникало. Врубель молча сидел в кресле, он выглядел совершенно спокойным, и только по озорным огонькам в глазах можно было догадаться, что замешательство друга забавляет его.

– Папа, – в комнату вошел младший сын издателя, гимназист-первоклассник Митя.

– Сынок, – повернулся к нему Кончаловский. – Взгляни, будь другом. Что ты видишь здесь?

Мальчик подбежал к акварели. Он не смотрел на нее и минуты.

– Два человека танцуют. Под ногами у них пестрые ковры, – сразу сказал он. – Вот мужчина, а вот девушка в длинном платье, каком-то необычном.

– Это грузины, – пояснил Врубель. – И наряды у них своеобразные.

– А вот музыканты. – Митя указал на нижний край картины. – У них белые колпаки на головах. А в руках бубны и что-то вроде балалаек.

– Чонгури, – подсказал Врубель. – Ты все правильно понял с первого взгляда.

– А кто этот человек с крыльями за спиной? – спросил Митя. – Похож на ангела. Его не пригласили на праздник? Он поэтому такой грустный?

– Это главный герой всей истории! Когда станешь старше, ты обязательно прочитаешь ее. Он действительно печален. Когда-то он был ангелом. Когда-то очень давно.

– Демон здесь, но те, кто веселятся на празднике, не замечают его присутствия? – поинтересовался Петр Петрович.

– Именно так, – кивнул Врубель. – Он невидим для людей. Обычное дело для демонов.

«Что ж, ребенок разглядел сразу, и разглядел правильно, – подумал Кончаловский. – А взгляд ребенка, как известно, не обманешь. Вслед за ним вижу и я, причем вижу сразу, так, как следует. И мой взгляд больше не теряется среди всей этой пестроты. Необычно, весьма и весьма! Пожалуй, правы те, кто называет Михаила Александровича гением! Дело за малым – донести это до публики».

Кончаловский принял акварели Врубеля, но, прежде чем окончательно утверждать иллюстрации, показал все работы к двухтомнику Виктору Васнецову и спросил его мнения. Васнецов остался недоволен собственными работами, похвалил иллюстрации Серова, а о Врубеле сказал: «Положительно хорошо!» После этого у издателя не осталось сомнений в способностях никому не известного художника Врубеля.

Юбилейный сборник Лермонтова прошел цензурное одобрение и отправился в печать. И здесь иллюстрации Врубеля столкнулись с новым, довольно неожиданным препятствием – в типографии их приняли в штыки. Впрочем, об искусстве здесь никто не рассуждал, просто именно эти картины оказалось не так-то просто перенести в макет книги и подготовить для печати. Но Кончаловский уже успел утвердиться в своем решении и уступать в чем-либо был не намерен. В спорах он проявил привычное упорство, и, какой бы бранью ни сыпали в адрес Врубеля и его работ, все восемнадцать акварелей оказались на страницах двухтомника.

Итак, выход сочинений Лермонтова в двух томах состоялся. После торжественной презентации двухтомника и праздничного обеда в ресторане «Мавритания», на который издатели пригласили всех, кто трудился над выходом сборника, о нем стали писать в прессе. И, само собой, последовали многочисленные отзывы критиков.

Книги еще не успели вывезти из типографии, но все уже наперебой обсуждали решение привлечь к оформлению сборника восемнадцать разных художников, в том числе тех, кто никогда прежде не занимался книжной графикой. Все как один критики находили это решение дерзким, неоправданным, не в меру затратным – каким угодно, только не удачным. И никто не прочил изданию успеха.

– Если Кончаловский хотел создать подобие артели, – судачили они. – То в такой работе артель – не помощь, а помеха! Почти два десятка признанных мастеров в двух книгах – шутка ли! Им ни за что не удастся достичь гармонии друг с другом!

– Это не артель, – мрачно изрек кто-то. – Это столпотворение.

– Да, да, золотые слова! – подхватили прочие. – Кончаловское столпотворение!

Каламбур так понравился критикам, что иначе плеяду художников-иллюстраторов уже не называли, недвусмысленно сравнивая проект Кончаловского с Вавилонским столпотворением. Не прекратились сравнения и после того, как двухтомник вышел. В противовес строителям знаменитой башни, художники трудились сообща и сумели завершить то, что было задумано. Поэтому после выхода собрания сочинений в разные стороны разбрелись его критики. Нет, Господь Бог не разделил их по языкам – все ругались на русском, просто каждый нашел себе собственную мишень для нападок, благо выбор оказался весьма и весьма богатым. В одном только недоброжелатели остались единодушны: никому не понравились работы Врубеля.

– Мазня, просто мазня! – возмущались одни.

– Так грубо, карикатурно, неумело книг не иллюстрировал еще никто! – вторили другие. – Поистине, это новое слово в книжной графике, и лучше бы оно никогда не прозвучало!

– Возникает всего два вопроса: что это такое и для чего понадобилось здесь! – разорялись третьи.

– Это упадок, господа! – прозвучало из уст того, кто недавно обозвал издание «Кончаловским столпотворением». – Или, как модно говорить нынче, декаданс!

– Декаданс, декаданс, декаданс! – Снова метко брошенные недобрые слова оказались подхвачены множеством голосов.

Декадентом Врубеля ругали едва ли не до конца жизни.

Его не огорчали бранные отзывы. Казалось, художнику нет никакого дела до ярости критиков. Врубель был уверен в собственной правоте и удачном исполнении своих замыслов. Те работы, которые не устраивали его самого, даже не попали на глаза заказчику – они легли на пол мастерской множеством картонных обрезков и вскоре пошли на растопку.

Врубель не удивился, что его акварели, запечатлевшие не просто натуру, но движение и звук самой жизни, оказались непонятны критикам и мгновенно утомили их неподготовленное зрение. Знал он также, что непонимание часто прячется под маской праведного гнева.

Все это Врубель мог понять. Не мог он понять и простить лишь той задорной ярости, с которой люди так часто и так охотно набрасываются на все непривычное.

По счастью, Кончаловский не изменил своего мнения. Будучи весьма дальновидным человеком, Петр Петрович понимал, что лет через десять иллюстрации Врубеля будут превозносить как единственно верные, возможно, даже объявят своеобразным каноном, и такую позицию охотно примут нынешние гонители «декадента» Врубеля. Со временем так оно и вышло.

Что до сыновей Кончаловского, то дружбу с Петей Врубель сохранил надолго. Уже будучи студентом и давая собственные уроки рисунка и живописи, Петя часто приезжал в гости к старшему товарищу. Врубель встречал его горячим самоваром, показывал свои картины. Друзья подолгу беседовали – тем для разговоров находилось предостаточно. Всю жизнь Петр Петрович Кончаловский, уже сам знаменитый живописец и академик художеств СССР, помнил об этой дружбе. В своих работах он уделил немало внимания поэзии Лермонтова.

Вскоре после завершения истории с «Кончаловским столпотворением» Врубель оставил квартиру в Харитоньевском переулке. Он снова направился к Мамонтовым, в подмосковную усадьбу Абрамцево.