Лето 2018 года

Солнце жарило совсем не по-питерски – я открыл все окна в комнате на проветривание, но даже легкий ветерок не спасал меня от удушающего тошнотворного зноя. Я больше любил зиму – за ее холод, пробросы снега ранним утром и причудливые рисунки инея на окнах. Стоя у подоконника, сквозь стекло я видел, как садовник косил газон, обливаясь потом, и все время поправлял кепку на покрасневшей лысине. Гудящий шум косилки начинал раздражать.

Рэй лежал на коврике у кровати, свернувшись и прикрыв свои глаза-бусинки. Пес почти всегда обитал у меня в комнате, редко носился по дому, в основном когда отец уезжал по делам. Он мастерски приструнивал собаку, а я Рэя жалел. У нас с ним получился превосходный тандем: он был моим лучшим другом, а я – его.

Правда, уезжая на турниры, мне было жаль оставлять пса одного. Но за ним следила Ира, выгуливавшая его три раза, приходил кинолог и иногда к прогулкам подключался садовник. Изредка с ним играл отец. Ира звонила мне по видеосвязи, переключая камеру на Рэя, а он так вилял хвостом, слыша мой голос, что у меня замирало сердце. Когда я был в отъездах, Ира практически каждый день присылала мне фотографии с прогулок или дрессировок, и только тогда я успокаивался, зная, что с Рэем все хорошо.

– Рудольф, тебе письмо! – Ира замерла в дверях моей комнаты, размахивая большим конвертом. – Отгадай, от кого.

– Представить не могу. – Я закатил глаза. – Ну, не томи!

Она прошла в спальню и положила письмо на подоконник. Я скосил взгляд на конверт и увидел, кто отправитель.

– Не может быть…

Схватив конверт, я одним рывком отодрал приклеенный край и вытащил содержимое: несколько скрепленных между собой тонких листов и один плотный из картона. Мои пальцы дрожали от предвкушения, и даже садовник с гудящей газонокосилкой перестал мне надоедать.

– Не может быть! – воскликнул я, задыхаясь. – Звание! Мне присвоили звание! Международного мастера!

Ира стиснула меня в крепких объятиях. Я не мог ей ответить – мои руки безвольно повисли вдоль туловища, и я онемел: все вокруг показалось посеревшим, неинтересным пейзажем. Даже Ира. Я сосредоточился только на письме – перечитывал его уже в третий раз, бегая глазами по одним и тем же строчкам. Тонкий лист я случайно смял, потому что вцепился в него так, будто боялся – вдруг исчезнет, и все окажется враньем.

Объятия разжались, и я важно продемонстрировал ей письмо. Ира прочитала его с улыбкой, а потом бережно положила на стол, как реликвию.

– Я горжусь тобой, – прошептала она. – Горжусь.

Внутри меня все сжалось. И от таких приятных, трепетных слов к глазам подступили непрошеные слезы.

– Надо рассказать папе.

– Он занят, – покачала головой Ира. – Там.

– Что там? – нахмурился я.

Она не ответила, а только поджала губы. Снова схватив письмо от федерации шахмат со стола, я метнулся к выходу из комнаты.

– Папа должен это знать. Сейчас.

Ира не стала меня останавливать. Я стремглав вылетел из комнаты, распахнув дверь так, что ручка ее ударилась о выкрашенную декоративной штукатуркой стену. Виновато скорчившись, я быстро обернулся, но разглядывать повреждения не стал – если что, ремонтник подкрасит. Выскочив на лестницу, я уселся на перила, свесив ноги с одной стороны, и поехал вниз.

Во дворе стояла чужая машина, которую я увидел из эркерного окна. Она была из дорогого сегмента – я неплохо разбирался в марках и на восемнадцатилетие уже присмотрел себе одну. Задние стекла у стоящего во дворе автомобиля были тонированы вглухую, за рулем никто не сидел. Из гостиной доносились голоса. Я слышал, как чашки постукивали о блюдца, а вот тихую речь, переходящую почти в шепот, я никак не мог понять.

Скатившись по перилам до самой последней ступеньки, я ловко спикировал на мраморный пол и замер, вслушиваясь.

– Да, Всеволод, отстроил махину… – проговорил мужской голос, но определить возраст по интонации у меня не получалось. – И нужна она тебе? Двоим-то! И полный дом прислуги.

– Только горничная, садовник и разнорабочий, – возразил отец. – Не считай мои деньги.

И голос его звучал до того сухо и холодно, что я невольно поежился. Так папа разговаривал в трех случаях: ему звонили поздним вечером или ночью по работе; его беспокоили учителя по поводу моих оценок или драк; он был чем-то испуган.

Я высунулся из-за угла. Говорившие сосредоточились друг на друге, поэтому вряд ли могли заметить мое присутствие. Папа сидел лицом ко мне, и его пальцы, побелев, сжимали кружку из нашего парадного чешского сервиза. Ира доставала его только в особенных случаях. Спиной ко мне сидел седовласый мужчина с зализанными назад недлинными волосами. Его седина была почти белой, отдавала легким серебристым оттенком. Его массивные плечи подчеркивал тяжелый твидовый пиджак, из-под которого торчал воротник светлой рубашки.

Он тоже держал чашку, и в глаза мне бросились его пальцы, украшенные дорогими перстнями и кольцом-печаткой. Они мелькали: то исчезали за крупным силуэтом, то снова показывались, особенно когда мужчина начинал активно жестикулировать. Судя по его рукам, наш гость был явно старше шестидесяти.

Незаметно подслушать разговор мне не удалось, потому что папа всегда чувствовал мое присутствие. Он поднял голову, и спрятаться обратно за угол я не успел.

– Любопытной Варваре на базаре нос оторвали! – рявкнул он. – Что ты хотел?

Отец стиснул зубы.

– Я… ничего… – Я смял в кулаке письмо. – Потом расскажу.

И тут мужчина обернулся. Я не ожидал наткнуться на такой льдистый, холодный взгляд, которым он изучающе скользил по мне. На мгновение показалось, что я стою в рамке металлоискателя и сейчас этот дядька вывернет меня наизнанку, перетрясет все внутренности.

– Ну, здравствуй, внучок, – с усмешкой произнес он.

Я попятился. Папа уткнулся взглядом в кружку. Черт возьми.

– Здравствуйте, – с трудом выдавил я.

– Родион, кажется.

– Рудольф, – поправил я. – Рудя.

– Идиотское имя. Ты что, называл собаку?! – прикрикнул дед, повернувшись к отцу.

Отец вздрогнул от повышенного тона. Чашка шмякнулась обратно на блюдце.

– Мне нравится, – холодно пробормотал он, все еще пялясь в посудину.

Я понял, что именно слышалось в голосе отца: не злость на работников, не ярость из-за моих оценок. Там звучал страх, и это мерзкое чувство дотянулось даже до меня, плотно оплетая паутиной. Внешне я постарался оставаться невозмутимым, ведь первое правило – не показывать собаке, что ты ее боишься, и тогда она тебя не укусит.

Лицо седовласого, испещренное морщинами, чуть скривилось. Он вновь бегло посмотрел на меня, а потом кивнул на соседний стул. Приказ. Отказаться нельзя.

– Мне надо делать уроки, – брякнул я.

– Лето на дворе, – сухо сказал дед.

– У меня по шахматам… Своя домашка… – попытался увильнуть я. – Это не школьное.

Он лишь хмыкнул.

– Я сказал, сядь!

И я безвольно плюхнулся на стул рядом с ним. В гостиную тенью спустилась Ира и налила мне чай в точно такую же чашку. Я открыл было рот, чтобы попросить свою любимую с изображенными на ней полководцами, но отец предупреждающе качнул головой.

Мы остались в гостиной втроем.

– Это сколько тебе сейчас?

– Шестнадцать.

– Ну, рассказывай, – кивнул дед. – Чем живешь? Слышал, играешь в шахматы. И как успехи?

– Нормально, – промямлил я. – Только вернулся из Берлина, где был турнир.

– Часто ездишь?

– Теперь постоянно, я вышел на международный уровень! – хвастливо заявил я. – Сначала я был в Будапеште, где занял третье место. Потом в Брюсселе, потом в Огайо и Нью-Йорке. За год еще съездил в Польшу и Нидерланды. Вот теперь вернулся из Германии.

– А учиться ты успеваешь? Покажи-ка свой табель!

– Ну… – растерялся я и взглянул на отца, молчаливо прося помощи.

Папа и правда попытался вмешаться.

– Отец, для него учеба не стоит в приоритете… Рудольф развивается в шахматах.

– Я тебя не спрашивал! – резко оборвал его дед, а потом повернулся ко мне. – Табель неси!

На негнущихся ногах я побежал в комнату. Хотелось скрыться от них обоих как можно скорее. В спальне – маленькая передышка, пока я искал дневник. Он куда-то запропастился после окончания учебного года, и я нашел его за шкафом. Весь помятый.

«Черт, черт, черт!» – ругал я сам себя. У меня вещи редко бывали в идеальном состоянии, но сейчас я отдал бы многое, чтоб обложка у этого проклятого дневника выровнялась, листы разгладились и не пестрили записями красной ручкой почти на каждом развороте. Замечаний я и правда получал немерено.

«Не готов!»

«Ударил одноклассника, примите меры!»

«Подрался на уроке биологии!»

«Хамит учителю математики!»

И это я пролистал всего пару недель за последнюю четверть. Спина взмокла. Захотелось снова уехать на турнир, желательно на Северный полюс. Но дед ждал меня внизу, и я понимал, что терпение его не бесконечно.

Я радовался, что дед не спросил о результатах экзаменов после девятого класса. Математику я написал на отлично, а по русскому еле наскреб баллов на тройку. За последнее полугодие я редко ходил в школу: турниры и поездки в Европу отнимали все свободное время. Я не думал ни о чем, кроме шахмат.

Набрав в грудь побольше воздуха, я все-таки понесся вниз, перепрыгивая через две ступеньки. Картина в гостиной не изменилась, только отец стал еще мрачнее. Мне показалось, что лицо его даже посерело.

Без слов я протянул деду дневник. Он внимательно листал его с самого начала первой четверти и до тех пор, пока не появилось рукописное «двадцать седьмое мая».

– Катастрофа, – процедил он. – Всеволод, ты кого растишь? Я боюсь заглядывать в табель!

– Отец, я же говорил…

– Молчать! – рявкнул он, стукнув раскрытой ладонью по деревянной столешнице. Чашки зазвенели, и их звук вогнал меня в ступор.

Я зажмурился. Казалось, что следующий удар будет не по столу, а по моему или отцовскому лицу. Губы деда искривились в суровом, беспощадном недовольстве. Он все-таки открыл страничку с итоговыми оценками.

– Пятерки по математике и физике, четверка по истории, а остальные тройки… – ошарашенно пробормотал он. – Знаешь, Всеволод, я думал, что ты плохо учился. А у тебя, оказывается, еще все было прекрасно! А вот сам ты неуча вырастил! Бездарь малолетний!

Я отшатнулся. Папа просто закрыл глаза, и я его понимал: мне тоже хотелось зажмуриться и больше никогда не видеть это морщинистое гневное лицо.

Деда в моей жизни никогда не было. Папа не общался со своим отцом, и я теперь понял почему. Дед прекратил орать и метнул в меня дневник, который на лету я еле успел словить.

– Надеюсь, твой разнорабочий занес мои вещи, Всеволод.

«Вещи?» – Меня передернуло, но этого никто не заметил.

Папа тяжело вздохнул и только кивнул, не произнося ни слова.

– Ира! Проводи меня в гостиную! – рявкнул дед, и Ира тут же кинулась к нему, подавая руку, чтобы тот мог подняться.

Только сейчас я заметил, что рядом с его стулом с другой стороны стояла трость. Ее металлический набалдашник в виде шара, увитого змеями, идеально помещался в сухую морщинистую ладонь.

В кухне повисло молчание до того момента, пока стук трости не перестал отзываться в холле.

– Почему ты никогда не рассказывал про него?

– Сам видишь, – сухо ответил отец, резко встав из-за стола.

– Но он же твой отец, – возразил я. – Должно быть, он хочет общаться…

– Хочет самоутвердиться.

– Но может быть.

– Закрой рот, Рудольф, я не намерен это обсуждать.

И я смолк, по-прежнему сжимая в руках дневник. Письмо отцу я так и не показал. Ира была права: не стоило мне выходить на кухню.

* * *

Весь день я провел в комнате. В шахматы играть не хотелось – я не мог сосредоточиться: дед сновал по всему дому, постоянно постукивая тростью, отец сбежал на работу, и я остался единственной мишенью для нашего гостя. Он отчитал меня за бардак, выкинул скомканные вещи из шкафа и заставил складывать снова.

– Это Ира делает, – попытался возразить я, но дед не захотел ничего слышать.

Способности в математике мне пригодились: за первый день он обозвал меня восемнадцать раз. Под вечер я заперся в ванной, шмыгая носом, и с ненавистью слушал, как дед отчитывал Иру за плохо вытертую на подоконнике пыль.

Отец вернулся около одиннадцати. Он никогда не возвращался так поздно. Минуя гостиную, свое любимое кресло и бар с виски, папа сразу поднялся в спальню. Я следил за ним в щелку из полуприкрытой двери, сидя прямо на полу. Плечи его опустились, рука, еле волочась, скользила по мраморным перилам. Папа шагал так медленно, словно совсем не хотел идти. Один раз запнулся. Мне показалось, что он был пьян.

Но я все равно выскочил из своей комнаты, когда отец скрылся в спальне, и слабо поскребся в его дверь, как Рэй, который очень хочет войти. Папа выглянул.

– Чего?

– Можно к тебе? – умоляюще прошептал я.

И он распахнул дверь шире, чтобы я мог в нее проскользнуть. «Совсем тщедушный, – причитала Ира, когда я не доедал овсянку до конца. – И как только душа в теле держится?»

Отец лег на кровать прямо в рубашке и брюках, а я присел рядом. Подумав, забрался с ногами и положил голову на вторую подушку. Папа смотрел куда угодно, но только не на меня.

– Мне шахматная федерация письмо прислала, – прошептал я.

Нас никто не подслушивал, но мне не хотелось рушить момент нашего внезапного горького единения.

– Какое?

– Мне присвоили звание международного мастера, – скромно поделился я. – Это почти гроссмейстер!

– Молодец. – Отец повернулся ко мне, улыбнувшись. – Действительно заслужил.

От него пахло коньяком, но я не отворачивался. Наоборот, придвинулся поближе, и папа неловко приобнял меня за плечи. Он делал это так редко, что меня не смущал ни запах коньяка, ни отцовская отрешенность. Папа был не здесь: судя по его взгляду, мыслями он витал далеко. И что-то мне подсказывало – кружились они вокруг деда.

– Долго он у нас будет жить? – спросил я совсем еле слышно.

– Не знаю. Сказал, пару недель. У него проблемы, а отказов твой дед не принимает.

– Это я уже понял…

– Надо тебя как-то поощрить, – не раздумывая, решил отец, повернувшись к тумбочке и взяв в руки смартфон. Только сейчас я увидел время: через полчаса начнется новый день. – Поедешь с Колей в Диснейленд. Ты ж давно хотел?

Я ахнул и подорвался на кровати.

– Да! Давно. А ты не хочешь поехать со мной?

– Работа, – отрезал он. – И деда не оставлю одного. Довольствуйся тем, что тебе предлагают, договорились?

Кивнув, я снова откинулся на подушку. Остро захотелось любви и теплых объятий, поэтому я незаметно опять придвинулся к отцу поближе. Коньяком запахло сильнее. Отец еще раз обнял меня, правда в этот раз быстро и скупо. Когда я попытался обвить его руками за пояс в ответ, он слабо меня отпихнул.

– Иди спать, – коротко сказал папа. – Утреннюю тренировку по шахматам никто не отменял.

Вернувшись в комнату, я завалился на кровать. Рэй лег рядом, и я стиснул пса в объятиях. Собака облизала мне лицо и устроилась на соседней подушке. В раздумьях о дедушке и предстоящей поездке заснуть у меня получилось, только когда в окнах забрезжил рассвет.