Кандинский быстро сдружился с другими русскими художниками – учениками Штука.

Вечерами они вели долгие беседы о последних тенденциях в живописи, о стилях и течениях, об особенностях национальных художественных традиций. Обсуждали структуру цвета и спорили о его воздействии на зрителя, говорили о синестетической музыкальности оттенков.

Решение создать творческое объединение для ищущих новые пути в искусстве возникло само собой. Рольф Ницки, Вальдемар Хеккель, Вильгельм Хюсген, Дмитрий Кордовский и, наконец, Василий Кандинский стали основателями и организаторами его, и имя ему было «Фаланга».

Марианна шутила:

– Взамен утраченной фаланги пальца у меня есть теперь великолепная «Фаланга»!

Одновременно с «Фалангой» они открыли школу художественного творчества, где планировали обучать живописи молодежь.

В другие подобные учреждения женщин не брали. Но, когда на пороге появились Габриэле Мюнтер и Марианна Веревкина, Кандинский сказал единомышленникам:

– Современность требует изменить отношение к образованию дам. Тем более способности наших барышень несомненны!

Они стали одними из первых учениц в прямом и переносном смысле, записавшись сразу на два курса: скульптурный к Вильгельму Хюсгену и живописный к Василию Кандинскому.

В те дни Габриэле писала сестре в Берлин:

«Для меня было совершенно новым художественным впечатлением то, как Кандинский принципиально иначе, чем другие мои учителя, все подробно и основательно объяснял. Он воспринимал меня как сознательно устремленного к своим целям человека, способного ставить перед собой собственные задачи».

Между тем и учитель восхищался ученицей:

– Тебя ничему нельзя научить. У тебя все от природы. Единственное, что я могу для тебя сделать, это оберегать и пестовать твой дар, чтобы к нему не пристало ничего неверного!

Для выезда на пленэр подыскали отличное местечко: Кохельское озеро.

Вокруг цветущие лужайки, поля с овечьими стадами, зеленые дубравы, веселые птичьи трели. И отсутствие любопытных глаз. Изредка проедет мимо селянин на возу сена, вежливо поздоровается, может быть, и спросит о чем-то, но не настойчиво и не назойливо. Ученики и в особенности ученицы, пришедшие вслед за Габриэле и Марианной в художественную школу, были довольны выбором места.

Кандинский приехал на пленэр на велосипеде.

Велосипед был новшеством в интеллигентской и богемной среде. Кандинский заказал его в Берлине и моментально освоил: сказалось лихое индейское детство.

При виде учителя на велосипеде глаза Габриэле удивленно распахнулись, она восторженно зааплодировала. И тут же решила сделать для себя такое же необычное приобретение. Марианна не решилась – все-таки рука…

– Давайте я прокачу вас, – предложил Василий. – Сможете ли, нужно ведь знать, прежде чем решиться на такую покупку!

Девушка оказалась бесстрашной и ловкой. Кандинский восхищался: далеко не каждый из их приятелей-мужчин освоил езду на новом двухколесном транспорте!

И через короткое время уже два велосипеда колесили вокруг Кохельского озера.

Ученица вызвалась быть рядом с учителем в его перемещениях от одного начинающего художника к другому, и он был рад такому сопровождению.

Удивленные крестьяне останавливали своих лошадок и долго провожали взглядом сверкающих двухколесных коней. Улыбающаяся девушка на велосипеде, изящная, тоненькая, в длинной юбке и блузке с широкими рукавами, в широкополой шляпе с изящными искусственными фиалками вокруг тульи, особенно поражала крестьянок, они обсуждали между собой ее появление, качали головами и долго судачили о ней друг с другом…

Молодые художники не стеснялись обсуждать взаимоотношения живописца и его ученицы…

Но на самом деле еще далеко было до их любви… И все же она случилась.

Однажды, проезжая по дороге вдоль берега, Василий услышал позади тонкий девичий вскрик. Обернувшись, увидел, что велосипед Габриэле лежит в пыли, а сама она пытается подняться на ноги. Он бросился на помощь, осмотрел вспухшую лодыжку и, помогая встать, крепко обнял девушку. Заплатил проезжавшему мимо крестьянину, погрузил на телегу велосипеды. Пегая лошадка удивленно косилась на странный груз, но покорно согласилась везти нечаянных путников. Василий бережно усадил Габриэле на ворох соломы, и они поехали домой. К нему домой.

К осени сняли дом в центре Мюнхена, далеко не дешевый, зато красивый, с башенкой-мезонином, с большими окнами, с тенистым садиком, огороженным легким решетчатым забором, выкрашенным в жизнерадостный желтый цвет.

Переписка с Анной становилась все более сдержанной. Он иногда подолгу не отвечал на ее письма. Она выказывала осторожную обиду.

Габриэле знала, что ее учитель женат. Но она любила. И ее не оставляла надежда: вот-вот это случится! Вот-вот он сообщит, что развелся с женой, и сделает ей предложение. Вот-вот…

Жизнь становилась уютной. На веранде вдвоем пили кофе с хрустящим печеньем «русишброт», любовались закатами и слушали пение вечерних соловьев. И уже не скрывали от окружающих свои отношения.

Счастье витало рядом. И только строгие пуританские нравы немецкого общества не давали накрыть их дом теплым крылом любви и надежды.

Они не были мужем и женой. Потому что не могли обвенчаться, и их сожительство осуждали окружающие.

– Может быть, нам поехать куда-нибудь? – осторожно предложила девушка, когда в очередной раз очередная немецкая матрона окинула ее взглядом, полным презрения.

– Конечно. Я люблю путешествовать. Куда отправимся?

Габриэле охватил восторг: чего можно еще желать, если не путешествия туда, где никто их не знает, туда, где можно, ни от кого не скрываясь, отдохнуть от этих навязчивых и злобных норм! Куда угодно! Европа, Азия, Африка, да хоть Антарктида! Только вместе, только вдвоем!

Ночью она почти не спала.

Ранним утром, едва Василий открыл глаза, Габриэле, склонившись к нему с нежностью, проворковала:

– Дорогой мой! Мы поедем? Мне просто не верится!

– Почему не верится, Элла? Поедем, обязательно поедем! – ответил он, обнимая ее, целуя в ушко.

Через два дня они сели в поезд – Кандинский настоял на первом классе, Габриэле было все равно. Затем на пароход. На четвертый день путешествия в тесной, но уютной и чистенькой каюте достигли Голландии.

Амстердам встретил туманной моросью, оседавшей на лицах и одежде, на окнах номера лучшей гостиницы города «Королевский прием», даже на стойке бара и ресторанных столиках. Официанты быстро и ловко меняли влажные скатерти на высушенные перед каминами, заводили с гостями подчеркнуто уважительные беседы на английском и немецком, а между собой общались на староголландском.

Маленькие дети в разноцветных прорезиненных плащиках и сапожках играли на улицах, не обращая внимания на морось. Несколько раз принимался настоящий дождик, дети продолжали играть и бегать, будоража жемчужно-серый воздух веселыми криками и звонким смехом, и мамы их, тут же обсуждающие городские новости, ничуть не были обеспокоены плохой погодой.

Катание на лодках по каналам Амстердама вызывало у Габриэле испуганный восторг. Ее глаза сияли, брови высоко поднимались, губы раскрывались в судорожном вдохе, она не могла произнести ни слова, только ахала и переводила широко раскрытые глаза со свинцовой волны на Василия, как бы ища защиты и спрашивая: «Ты не боишься?!»

Четкость и подчеркнутая симметрия береговой архитектуры казалась им верхом совершенства.

У женщины кружилась голова от счастья. Вот об этом восторге она мечтала! Вот этого она желала втайне едва ли не с первого дня знакомства!

В этом городе жил и творил Ван Гог.

Кандинский рассказывал ей, какое впечатление когда-то произвел на него «Стог сена» Клода Моне. Но для Габриэле Ван Гог был кумиром.

Потом были еще Италия и Греция. Везде, куда бы ни собрались, где бы ни остановились, она чувствовала себя счастливой.

В Лондоне ее постигло разочарование. И не просто разочарование – взрыв негодующих эмоций и возмущения.

В гостинице им предложили остановиться в разных номерах. Клерки, переглядываясь, быстро переговариваясь на незнакомом диалекте английского, разводили руками: ничего не можем поделать, таковы правила. В одном номере могут проживать только супруги. Законные супруги, а не… гм… Только законные супруги.

Кандинский обернулся к Габриэле. Она была бледна, зубы стиснуты, взгляд горел, и ноздри раздувались. Клерки уткнулись в свои бумаги, что-то там дописывая или переписывая.

Он положил руку на плечо своей любимой:

– Ничего, Элла. Не страшно. Мы все равно будем вместе. Наши номера почти рядом.

– Нет, – твердо ответила она, – поедем в другую гостиницу.

Клерки пожимали плечами.

В другой гостинице их приняли так же сухо, если не сказать неприязненно. Но предложенная Василием двойная оплата одержала верх над мелкой чиновничьей моралью. И все же это не могло не отразиться на настроении девушки.

В Германии она не раз испытывала эту горькую досаду, когда знакомые или совсем чужие люди вдруг оказывались осведомлены об их «несемейном» положении. Особенно неприятно было осознавать, что не только она, но и сам Кандинский будто бы стесняется этого факта.

Она иногда заговаривала с ним об этом: чего проще – развестись с официальной женой и соединить свою жизнь с фактической… И он каждый раз соглашался. Но ни разу не сделал ни одного решительного шага, оправдываясь работой и оттягивая время. И Габриэле понимала: таков его характер на самом деле. Он несвободен, его оковы прочны. А может быть, все проще: дело в привязанности к женщине, рядом с которой он прожил большую часть жизни. Она не могла принять иного объяснения.

Горечь давила, и слезы волной поднимались со дна обиженной души, но гордость не позволяла раскрыться и вырваться наружу досаде. Она бралась за работу, и понемногу улетала обида, оставляя маленький, почти незаметный шрамик на сердце…

В Тунис Кандинский отправился один. И в Аргентину тоже один, даже не позвав в поездку свою подругу. Она ждала. Чтобы ей было не так обидно, он привозил чемоданы подарков.

Однажды за завтраком Габриэле задумчиво сказала:

– Я так давно не была в Берлине… Не видела брата и сестру… Может быть, съездим вместе? Погостим у них немного! Они будут рады!

– Может быть… – отозвался Василий, не отрываясь от чтения газеты.

– Так я закажу билеты?

– Не спеши. Не хочется прерываться, закончим этюды.

Весь день они провели за работой. Габриэле писала портрет молодой женщины. Сначала предполагался портрет Марианны, но, работая над деталями, она поняла, что не справляется с задачей. Схожести не хватало. Она несколько раз делала исправления, уточняя детали, но все равно с холста смотрело незнакомое лицо. Красивое, выразительное, но незнакомое. Василий сказал:

– Хорошо, Элла, очень хорошо. Но это не Марианна. Ты не огорчайся. Дорабатывай то, что есть. Это действительно хорошо.

К обеду принесли телеграмму: «Выезжаю сегодня вечерним первым классом тчк встречай тчк анна».

Это было неожиданно. Телеграмма слово в слово повторяла ту, что получил от кузины студент четвертого курса Вася Кандинский много лет назад в Москве. Какое радостное чувство охватило его тогда, как он торопил время, как стремился успеть к поезду, как любовался дорогой Аней!

Он задумался, и было о чем.

Габриэле в саду перебирала клубнику и лучшие крупные ягодки складывала на кружевную салфетку в расписную шкатулку из тонкой полированной фанеры. На крышке шкатулки были изображены два всадника, мужчина в синем и женщина в черном, несущиеся по зеленой степи на изящных длинноногих лошадях. Передний всадник оглядывался на спутницу, и его рука была призывно поднята. Любимый сюжет Кандинского. Его подарок к годовщине их знакомства.

Габриэле украдкой мечтала о том, что когда-нибудь он вот так, вскинув руку, позовет ее в свою стремительную жизнь…

Она с улыбкой обернулась на звук шагов Василия.

– Я хочу отвезти в Берлин сестре немного клубники. Она любит…

– Элла, нам с тобой нужно поговорить.

Лицо девушки мгновенно стало напряженным и даже показалось немного испуганным.

– Ты, пожалуйста, не пугайся! Ничего страшного не произошло. Но сегодня я получил телеграмму из Москвы… Ты обязательно отвези сестре клубнику! Только… Я не смогу тебя сопровождать.

– Что-то случилось в Москве?

– Нет, все в порядке. Вот… Посмотри.

Он протянул телеграмму, вглядываясь в лицо Габриэле. Она подняла на него взгляд, полный страдания, и тихо произнесла:

– Да… Я знаю, что твою жену зовут Анной…

– Элла, не волнуйся, пожалуйста. Я не думаю, что она надолго. Ты навестишь брата и сестру, отдохнешь у них… Я объяснюсь с женой. Она должна знать о наших отношениях. Ты согласна?

Габриэле горько усмехнулась.

Днем он проводил ее на поезд, а через несколько часов встретил Анну.

Пока ждал поезд, купил несколько крупных бледно-сиреневых астр.

Стройная, элегантная, одетая по последней моде, вышла из вагона с одним небольшим саквояжем его законная жена, улыбаясь, приняла цветы, одной рукой обняла за шею, обдав знакомым ароматом дорогих духов, прошептала:

– Васенька!

И все же он сразу обратил внимание на ставшие заметными морщинки вокруг глаз, на слегка опущенные уголки рта, на чуть заметную складочку над верхним веком.

Что ж, время и на нем оставило отпечаток! Он все так же импозантен и безукоризненно одет, все та же осанка, изящное золотое пенсне, но где былая легкость шага, быстрота и точность движений? Безусловно, он был красив, но уже по-другому… И Анна отметила это про себя.

Отправив вещи домой с посыльным, они прогулялись по вечернему Мюнхену. Василий показывал Анне свои любимые городские переулки, набережную Изара, ратушу, костел, парк и площадь с ручными голубями…

В кафе Кандинский заказал токайского для Анны и рюмку коньяка для себя.

Оба не решались начать разговор…

– Васенька, ты не хочешь рассказать мне, как живешь здесь… один… – сказала наконец Анна, и он сразу понял: она знает. Может быть, не знает, а чувствует. Женщины это умеют.

Он долго молчал, и она не торопила его.

Наконец молчание стало невыносимо тягостным.

Он встал из-за стола:

– Пойдем, Аня. Здесь недалеко.

Габриэле постаралась убрать свои вещи, помогая Василию скрыть их совместное существование. Но…

На кресле в зале лежал плюшевый медвежонок. Высохшая, но все еще красивая желтая роза украшала книжную полку. В ванной комнате витал аромат утонченного парфюма и висели белоснежные полотенца с цветочным орнаментом. А в спальне стояло трехстворчатое зеркало, слишком большое для одинокого мужчины.

Гораздо больше Анне говорило его молчание.

Еще день они провели вместе, а следующим утром она сказала:

– Васенька, давай опять погуляем по городу. И я поеду домой.

На перроне Анна, ожидая поезд, тихонько заплакала, прижав к глазам кружевной платочек. Его сердце мучительно сжалось. Но, когда он сделал попытку обнять ее, чтобы успокоить, отстранилась и твердо произнесла:

– Не надейся. Развода я не дам. – И в ее голосе не было того славного переливчатого птичьего оттенка…

Поезд медленно отходил, она должна была из окна помахать ему рукой в лайковой перчатке. Но он так и не увидел ее силуэт в окне.