Он ждал свою Габриэле, а она все не возвращалась. Им владело тоскливое беспокойство, только работа немного отвлекала. Он писал «Синего всадника». Несколько раз менял особенности фона, оттачивал детали. Но ко времени прихода берлинского скорого спешил на вокзал. И возвращался неизменно один, неизменно встревоженным.

Марианна и ее друг, художник Алексей Явленский, успокаивали: приедет! Загостилась у родни, ничего, понять можно! Нечасто же ей случается…

В один из дней, входя в студию, Василий вдруг уловил знакомый легкий аромат ее духов. Совсем не таких, как у Анны. Почти неуловимый, не запах, а именно тончайший, нежнейший аромат.

Она стояла у окна в новой шляпке, в кружевной белоснежной блузке с высоким воротом, в длинной юбке, подчеркивающей ее стройность, рассказывала что-то улыбающейся Марианне.

– Элла! – воскликнул он. – Я же только что с вокзала, берлинский встречал! Мы разминулись с тобой?

– А я не из Берлина, – ответила она спокойно, – я приехала другим поездом. Из Мурнау. Я купила там дом.

На этой покупке настояли брат и сестра.

После смерти родителей немаленькое наследство было поделено на троих, и только младшая Габриэле так и не воспользовалась своей долей. Но, зная историю ее неожиданной, неправедной любви к русскому художнику, брат и сестра посоветовали обзавестись собственным жильем, причем не в столице, где ее будут обсуждать и осуждать слишком многие, а в тихом местечке, в предгорьях Альп, где она будет незаметна. Она поделилась с сестрой предшествующими ее приезду событиями, и та сказала:

– Из собственного дома нет необходимости уезжать ни при каких обстоятельствах. Ты любимая наша младшая сестра. Мы рады видеть тебя, но… У каждой женщины должен быть супруг, и у мужчины должна быть одна женщина! Одна!

Габриэле опустила голову…

Кандинский был удивлен и растерян. Он в последние дни вообще испытал немало потрясений, и очередное было не меньшим, чем предыдущие.

Габриэле сказала Марианне, но так, чтобы он слышал:

– Сегодня ночным можно туда вернуться.

Василий взял ее за руку:

– Элла, пойдем домой!

Он понимал: обеим женщинам, и Анне, и его нынешней избраннице, в этой ситуации очень непросто. Анна всегда, начиная с младенчества, занимала большую часть его жизни, и он был искренен в отношениях с ней всегда, и в юные годы, и теперь… Но он любил Габриэле.

Марианна поддержала его и сказала, от мольберта обернувшись к подруге:

– Ну, действительно, что ты придумала! Зачем тебе сейчас необъезженная лошадка! (Она часто выражалась метафорически.)

Дома он все время ощущал холодок, исходящий от подруги. Она не задавала вопросов, а если он обращался к ней, отвечала коротко и сухо. Она не могла простить его так быстро…

В Мурнау поехали через несколько дней.

Это был уютный городок с ровными каменными мостовыми, с неяркими фонарями, с резными перилами мостиков, с аккуратными, двух- и трехэтажными домиками, с цветущими палисадниками и пушистыми кошками у калиток. Они иногда словно напоминали прохожим, в каком городе они оказались: «Мур-рна-а-ау! Мур-рна-а-ау!» – и это смешило Габриэле.

Дом показался очень удобным и просторным.

Нижний этаж был отведен под мастерскую. Габриэле уже поставила в ней мольберты.

В верхнем этаже располагались две спальни.

За дверью – зеленый фруктовый сад с песчаными дорожками и беседкой, украшенной кружевной деревянной резьбой, вокруг которой покачивали пышными головками бледно-сиреневые астры…

Габриэле с гордостью показывала свое приобретение Василию, и он не скрывал восхищения, зная, что этим доставит ей удовольствие:

– Как тебе удалось отыскать такой чудный дом, Элла???

– Брат помог. Он знаком с бургомистром Георгом Бромбаумом.

– А я до сих пор не знаком с твоими братом и сестрой…

– Они приедут к нам в гости.

«К нам»…

Василий понял: вот только теперь он прощен. Полностью и безоговорочно прощен за прошлое, за разделение души, за существование Анны…

Он обнял Габриэле, и она с улыбкой подняла на него глаза:

– Мы скоро поженимся?

– Конечно, – ответил он убежденно. Тогда он еще думал, что это обязательно так и будет.

И через короткое время они решили обручиться.

Василий предполагал, что это будет тихое, известное только им одним событие. Но Габриэле не терпелось обрадовать сестру и брата, дать повод для зависти Марианне, ведь ее отношения с Алексеем Явленским не были скреплены ничем. Она искренне любила подругу, но такова была особенность ее женской души…

Неожиданно для жениха приехали жаждущие отметить прекрасное событие друзья и родственники Габриэле. С множеством подарков, с детьми, даже с маленькой, вечно дрожащей собачкой, которая, впрочем, не доставляла хлопот, потому что не слезала с рук хозяйки.

Стало суетно и шумно.

Поначалу Василий был несколько обескуражен таким наплывом гостей. Но всем нашлось место в доме. А брат Габриэле Артур и вовсе произвел на Василия очень хорошее впечатление.

Внешне он был похож на сестру: стройный, черноволосый, с удивленно приподнятыми бровями и узким девичьим подбородком.

Но то, с каким искренним любопытством расспрашивал он об авангардизме в живописи, как удивлялся неожиданным открытиям: связи цвета и музыки, особенностям мелодизма в композиции, то, как внимательно и заинтересованно выслушивал ответы, просто покорило сердце художника.

Василий с удовольствием общался с ним, замечая, что и Габриэле, и старшая сестра, которую все называли Гретхен и которая явно была главной в семье Мюнтер, довольны их взаимной симпатией.

– Я не представлял себе, что можно так много и интересно рассказывать о красках на полотне! – говорил парень. – Ну, вот скажем, зеленый цвет. Что о нем можно рассказать?

– Зеленый, он как сытая толстая корова, которая предпочитает лежать на солнышке и жевать свою жвачку, никуда не двигаясь. Зеленый – это лето, когда весенняя борьба за жизнь уже завершена и можно расслабиться и пребывать в покое и самодовольстве. Но если зеленый взрастет и поднимется до желтого или почти желтого – он станет очень радостным и праздничным. А при перевесе синего цвета зеленое приобретает иное звучание – становится серьезным и задумчивым. Я бы сравнил его со средними тонами скрипки, спокойными и протяжными…

Артур моргал длинными ресницами, смотрел удивленно и улыбался, будто совершил неожиданное открытие.

– Вот это да! Я присмотрюсь к зеленому. А желтый?

– Желтый типичный земной цвет. У него есть особенность: он не может быть доведен до большой глубины. Но, ты знаешь, желтый – это красочное изображение сумасшествия! Да, да! Причем не меланхолии или ипохондрии, а припадка бешенства, слепого безумия! Больной расточает во все стороны свои физические силы, беспорядочно и безудержно расходует их, пока полностью не исчерпывает. Это похоже на безумное расточение последних сил лета в яркой осенней листве, от которой взят успокаивающий синий цвет неба. Возникают краски праздника бешеной силы, в которой совершенно отсутствует глубина.

При этом Кандинский, не выдавая своих мыслей, вспоминал кузена, любившего желтый цвет… И вдруг в памяти всплыл увядающий желтый цветок на нагретой скамье…

– А белый?

– А белый – это и не цвет вовсе. Это отсутствие цвета.

– Да, действительно… Какой же это цвет? Никакого.

– Поэтому он воздействует на нашу психику как великое безмолвие, которое для нас абсолютно. Пауза в музыке, без которой нельзя. Так, может быть, звучала земля в былые времена ледникового периода. Но это безмолвие не мертво. Оно полно возможностей и ожидания. Что будет после паузы? Какие инструменты грянут, какая мелодия возникнет? А вот черный – это ничто. Это вечность без будущности и надежды. Закончилась музыка. Безмолвие и безучастие. Смерть и скорбь. Если блуждать глазами по краскам на палитре, ощущаешь воздействие цвета на душу – физическое воздействие: глаз заворожен его красотой. И психическое воздействие: цвет порождает вибрации души. Об этом когда-то сказал Шуман: «Призвание художника посылать свет в глубины человеческого сердца».

Уезжая, юноша с сожалением заметил, что получил ответы далеко не на все возникшие вопросы, и спросил разрешения приезжать почаще. Василий ответил на его просьбу с радостью.

Марианна с ее неугомонным характером и Алексей – человек на первый взгляд спокойный и сдержанный, но необычайно остроумный, сделали жизнь в Мюнтерхаусе, как они назвали дом в Мурнау, веселой, живой и светлой.

Чьей идеей было расписать яркими орнаментами и веселыми динамичными сюжетами мебель и интерьеры дома, никто не мог вспомнить. Зато вспомнилась Кандинскому изба в северном селе, где закружила его нарисованная красными и синими узорами песня молодого зырянина… Он рассказал об этом, и художники с энтузиазмом принялись за работу. Иногда возникал шутливый спор: Марианна говорила, что этот шкаф распишет она, она уже придумала узор, уже подобрала краски! Габриэле спорила, но в конце концов кто-то из них соглашался:

– Хорошо, бери шкаф! Я тогда лесенку разрисовываю!

– А я оконные рамы!

– А я перила на крыльце! И вот эту лампу! И скамейку в саду! Вот только потолок мужчинам отдадим, нам не дотянуться…

Дело спорилось, дом превращался в нечто совершенно необычное и необычно совершенное. Рисунки, узоры, орнаменты живо гармонировали и между собой, и с чудесным ухоженным садиком, окружавшим дом, и даже с отдаленными силуэтами Альп на фоне ясной голубизны.

И у всех обитателей Мюнтерхауса всегда было хорошее настроение.

Иногда Кандинского посещала мысль, что надо бы снять другой дом здесь, в Мурнау. Ну не отправлять же бедную девушку снова к родне, если Анна опять надумает дать телеграмму… Однако, даже вспоминая иногда некогда любимую супругу, в душе понимал: нигде ему не было так хорошо, как здесь, в этом удивительном доме…

Они любили приглашать друзей, художников и людей, далеких от искусства, от которых всегда ждали удивления. Не зря ждали! Иногда их гости были буквально потрясены! Артур, особенно любивший навещать сестру и вести долгие поздние беседы с Василием, откровенно выражал свое восхищение, почти по-детски радуясь оригинальности быта Мюнтерхауса.

Одним из частых гостей был Франц Марк, известный мюнхенский художник, которого Кандинский считал большим мастером и образцом экспрессионистского направления.

«Фаланга» к тому времени почти прекратила существование. И в немалой степени этому способствовало то, что, обосновавшись в Мурнау, Кандинский и Мюнтер, а вслед за ними и Явленский с Веревкиной, не встречали поддержки и не чувствовали теплоты взаимоотношений между, казалось бы, единомышленниками, присоединившимися к ним, и теперь отчего-то ощущавшими себя в «Фаланге» хозяевами. Понемногу вся четверка отдалилась и от мюнхенского объединения.

В это время Кандинский начал новую большую теоретическую работу. Труд назывался «О духовном в искусстве».

Не каждую музыку можно увидеть, и не каждый человек может видеть музыку души композитора, в особенности если он сам бездуховен и творчески слеп.

Мысль о сопоставимости живописи и музыки красной нитью проходила сквозь все главы новой книги. Живопись и музыка не тождественны, но родственны.

Еще более важной была тема восприятия беспредметной живописи.

Самому автору, умевшему видеть звуки, голос флейты представлялся нежно-голубым, а виолончели – ярко-синим. Голосам других инструментов, каждому звуку, он искал и легко находил цветовой эквивалент.

Но зритель, зритель-обыватель слишком приучен искать смысл в картине, причем этот смысл для него обязательно должен быть раскрытым, почти материальным, почти осязаемым.

Что это? Это кошка. А это яблоко. А это оглобля. А это что? Ничего нельзя понять. Синее, желтое, оранжевое… Крыло? А где же тогда птица? Подкова? А лошадь где? Нет, такое искусство обывателю ни к чему… Душа его избалована понятностью. Она не дает себе труда думать, понимать, созерцая и слушая.

Как настоящая музыка обращена к глубинным эмоциям слушателя, так и живопись призвана раскрывать самые скрытые, самые тайные подвалы человеческой души, переходя от зримого к незримому, от реального к ирреальному. Если эта душа светла, чиста и открыта новизне.

В искусстве выражается дух эпохи. Искусство должно соответствовать своему времени. Но авангардная живопись и музыка потому и авангардные, что существуют художники и музыканты, опережающие время. Хоть на эпоху, хоть на шаг!

Будут ли они поняты современниками? Во всяком случае, не теми зрителями-обывателями, чьи души ленивы и слепы, и каких в любом обществе немало.

Приближалось Рождество. В рождественские дни обязательно случалось что-то яркое и запоминающееся. В этот раз таким должен был стать концерт Арнольда Шёнберга. Его отправилась слушать вся богемная элита Мюнхена. Здесь были и Марианна с Алексеем, и Франц, и многие другие художники. Друзья и недруги Кандинского. Да, были и такие, благодаря которым не стало «Фаланги». Что руководило ими, когда они, собравшись и пошептавшись между собой, отказывали Кандинскому принять его работы для выставки? Они отвечали весьма формально, что та или иная композиция слишком велика по размеру, или выбивается из общего плана, не гармонируя с другими произведениями и даже с цветом стен выставочного зала. Фактически это было то, что слишком часто встречается в богемной среде и во всех сообществах деятелей искусств: это была элементарная зависть. Кандинский, сам организовавший «Фалангу», был ее лидером не за счет каких-то командирских качеств – не было их у него в помине, он всегда был истинным интеллигентом. Но он был не только выдающийся талант, истинный мастер, он был человек высочайшей работоспособности, творивший, казалось, даже во сне. Как же тут не объявиться завистникам и недоброжелателям!

Однако нынче, занимая места в концертном зале, все мило раскланивались с ним, цвели на лицах подобострастные улыбки.

Василий особо не размышлял над всей этой фальшью. Его интересовало другое. Он уже много слышал о Шёнберге и желал поскорее услышать его.

После того концерта он написал свою «импрессию» – «Впечатление». Картина эта звучала, ярко и трепетно. А потом он собрался с мыслью и сел за письмо композитору. И между ними завязалась долгая дискуссия. Они ведь были единомышленниками в главном – в своей свободе и чистоте помыслов об искусстве.

«Родство диссонансов, пантональность, которая есть не отсутствие, но синтез всех тональностей, все эти революционные приемы, все непривычное звучание – это то, что я ищу в живописи», – писал Кандинский.